Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

использовала побережье для отхожего промысла (охоты, рыбной ловли), а сумь селилась прежде всего на юго-западе Финляндии. В результате в прибрежных регионах сформировалось смешанное, но редкое население, к которому впоследствии присоединились шведские колонисты[107].

На север от тавастов простирались обширные приполярные земли, редко населенные лапландцами (саамами, saami)[108]. Восточнее еми жили карелы (karjala) – очень развитое и многолюдное племя, вступившее в стадию разложения родоплеменного строя. Основной зоной проживания карел были территория Карельского перешейка и северо-западного Приладожья с племенным центром в городе Корела (совр. Приозерск; фин. Käkisalmi; швед. Kexholm). Большая группа обитала на юго-востоке современной Финляндии в непосредственном соседстве с Тавастландом – область Саво (фин. Savo; швед. Savolax)[109]. Карелы селились вплоть до Ботнического залива на севере и Онежского озера на востоке[110]. Все эти земли контролировались карельским племенным объединением, основным соперником которого уже в XII в. (что фиксируется русскими летописными источниками) стала емь, а союзником – новгородцы.

Если сумь историки единогласно признают племенем, не входившим в даннический круг Руси, то зависимость еми оценивают по-разному. В современной иностранной литературе отношения еми с русскими определяются как соперничество, вражда, в условиях которой новгородцы часто совершали грабительские походы, брали дань[111]. На этом зависимость заканчивалась. Подробное обследование вопроса И. П. Шаскольским убедило многих советских исследователей в том, что Русь обладала более конкретной и постоянной властью в тех землях[112]. Прежде всего, на это указывают сохранившиеся письменные источники. Во-первых, во вступлении к Повести временных лет, составленном около 1113 г., емь указана среди племен, плативших дань Руси:

«а се суть инии языци, иже дань дають Руси: Чюдь, Меря, Весь, Мурома, Черемись (Черемиса), Моръдва, Пермь, Печера, Ямь, Литва, Зимигола (Зимегола), Корсь, Норова (Нерома), Либь (Ливь)» [ЛЛ. С. 11].

Во-вторых, по уставной грамоте князя Святослава Ольговича 1137 г. новгородскому епископу передавались права на доходы, собираемые «изъ Онега», в том числе «у Еми скора», то есть меха, получаемые от еми в качестве дани [ДКУ 1976. С. 148].

И в-третьих, в шведской Хронике Эрика, составленной в начале XIV в., сразу за сообщением о покорении еми шведами в 1249 г. записано: «Ту страну, которая была вся крещена, русский князь <..> потерял» [Рыдзевская 1978. С. 108]. Таким образом, шведы считали, что отбили землю еми у русских. Примечательно также, что в финском языке слово, означающее «оброк», «дань», «подать», звучит как aprakka, что выдает заимствование из русского[113].

На основании всего вышеизложенного Шаскольский сделал заключение о принадлежности земли еми к числу зависимых от Новгорода территорий. Однако эта зависимость носила традиционный патриархальный характер и выражалась только в уплате дани. Русские не вторгались во внутриплеменные отношения, никак осознанно не влияли на местный уклад жизни и на родоплеменную организацию; они никогда не строили на этих землях собственных поселений, укреплений или погостов[114]. Все свидетельства источников вполне укладываются в указанную схему, но выносят за скобки один неразрешимый вопрос: насколько регулярно собиралась русскими дань. Практически к этому и сводилась полемика между западной и советской школами. Западные исследователи не собирались ставить под сомнение зафиксированные летописью русские походы на емь и следовавшую за этим подать, но считали, что в промежутках между этими походами никакой дани не собиралось. Наоборот, советские исследователи указывали на регулярность поборов с еми, нападения на которую совершались в качестве кары за перерыв в оплатах.

Полагаем, что русский приоритет в покорении земли тавастов не вызывает сомнения, а сбор дани, даже если просто перечислить зафиксированное в летописи (новгородские походы на емь в 1042, 1123, 1143, 1186, 1191 гг.), производился достаточно часто[115]. Показательным также выглядит заимствование в финский язык из русского целого комплекса церковно-религиозных терминов: pappi (священник) от «поп», raamattu (Библия) от «грамота» (письмо, книга), risti (крест) от «кръстъ», и др.[116] Они свидетельствуют о том, что первое знакомство с христианством финны получили от русских, православных. Следовательно, плотность контактов еми с восточными соседями в XI–XIII вв. была довольно велика.

Первый поход на емь возглавил новгородский князь Владимир Ярославич. О нем сообщает летопись под 1042 г.:

«Иде Володимеръ сынъ Ярославль на Ямь. и победивъ я. и помроша кони. у вои Володимерь (владимировых). яко и еще дышющимъ конемъ. съдираху хзы (кожи) с нихъ. толикъ (только) бо бе моръ в конихъ (них)» [ЛЛ. С. 153–154].

Следующим походом, зафиксированным весной 1123 г., руководил князь Всеволод Мстиславич:

«а на весну ходи Всеволодъ съ новгородьци на Емь, въ великое говение, и победи я; нъ лютъ бяше путь, оже купляху по ногате хлебъ» [НПЛ. С. 21, 205].

Оба раза источник отмечал особые трудности предприятия и оба раза сообщал о «победе». Речь со всей очевидностью не шла о грабительских налетах, это были акции, связанные либо с покорением, либо с подавлением бунта. В последующие годы, однако, формулировки изменились. В 1142 г. емь атаковала Ладогу, и ладожане понесли большой урон: «Въ то же лето приходиша Емь и воеваша область Новгородьскую; избиша я ладожане 400 и не пустиша ни мужа» [НПЛ. С. 26, 212]. В том же году новгородцы подверглись нападению шведского флота. В ответ, судя по всему, подстрекаемые новгородцами, на емь совершили налет карелы (1143 г.): «Въ то же лето ходиша Корела на Емь, и отбежаша 2 лоиву бити» [НПЛ. С. 27, 213]. Карельское предприятие было неудачным, они потеряли 2 лодки («лоивы») и отступили («отбежаша»). И в 1149 г. емь опять грабит русские владения – земли води. В этот раз новгородцы успели догнать и разбить интервентов [НПЛ. С. 28, 215]. Следующее упоминание еми в летописях относится к 1186 г., когда группа новгородских «молодцов» совершила на них грабительский набег:

«Тъгда же ходиша на Емь молодьци о Вышате о Василевици и придоша опять сторови, добывъше полона» [НПЛ. С. 38, 228].

Из летописного текста можно понять, что русское предприятие было лихим рейдом, авантюрой и грабежом. Что никак не вяжется с данническими отношениями.

В 1191 г. новгородцы организовали большой морской (на лодках) поход на емь с привлечением союзных карел:

«Ходиша новгородьци (в лоивахъ) съ Корелою на Емь, и воеваша землю ихъ и пожьгоша и скотъ исекоша» [НПЛ. С. 39, 230].

Нападающие жгут дома и секут скот. Видно, что это акция устрашения, возможно, связанная с попыткой покорения и закрепления податной системы. В 1191–1192 гг. аналогичные походы новгородцы с князем совершали в Эстонию [НПЛ. С. 40, 230–231]. «Хроника епископов Финляндских» (Catalogus et ordinaria successio episcoporum Finlandensium) Павла Юстена содержит не бесспорное, но вполне допустимое сообщение о русском походе против шведских владений в Южной Финляндии и сожжении ими шведского замка Або в 1198 г.[117]

Таким образом, обзор источников показывает, что для начала XII в. можно вполне уверенно