Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

поставлен новый владимирский епископ Митрофан: «поставленъ бысть в богохранимемь граде Володимери в чюднеи святеи Богородици Суждалю и Володимерю Переяславлю сущю ту благородному князю Гюргю и з детми своими и братома его Святославу Иоанну и всемъ боляромъ и множество народа приключися и мне грешному ту бытии и видети дивна и преславна и прославиша всемилостиваго Бога и великаго князя Гюрга» [ЛЛ. С. 449].

Сразу за тем говорится об отправке Ярославом попов для крещения карелов, а потом о пожаре во Владимире, разразившемся 11 мая 1227 г. При поставлении епископа Митрофана (14 марта 1227 г.), как видно из вышеприведенного отрывка, Ярослав из Тавастии еще не вернулся, а следовательно, церковную миссию в Карелию можно датировать концом марта – апрелем 1227 г.

Примечательно, что крещение Карелии стало прямым следствием похода на емь. Ярослав направил миссионеров безотлагательно, сразу по прибытии. Надо полагать, что этому предшествовали некие переговоры и соглашения с карельскими старостами, выступившими, вероятно, союзниками новгородцев во время вторжения в Тавастию. Стоит отметить, что о крещении еми речи не идет. Новгородцы разграбили и попленили тавастов, а христианство приняли союзные карелы.

Еще более примечательно, что миссионеры были направлены не из Новгорода. Возможно, это должно свидетельствовать о том, что Карелия присягнула на верность не новгородцам, а лично князю Ярославу, от которого приняла веру.

Новгородцы, однако, в это время вовсе не находились в стороне от борьбы с язычеством. Сразу вслед за известием о победоносном походе на емь в летописи говорится:

«Того же лета сожьгоша волхвовъ 4, творяхут ихъ потворы деюще, а то богъ весть; и сожгоша ихъ на Ярославле дворе» [НПЛ. С. 65, 270].

Это первое и единственное упоминание аутодафе в истории Древней Руси. Впоследствии (в XV в.) сожжение стало обычной карой для колдунов и еретиков, укладывающейся в христианский канон «казни без пролития крови»[124]. В 1111 г. в Константинополе сожгли богомильского попа Василия, отступника от веры, еретика. Однако для язычника – волхва – такая мера была нетрадиционной. Как известно, язычника можно крестить, а отступника уже нет. Следовательно, их виной было не вероисповедание, а именно колдовство, ворожба, что и отмечено: «творяхуть (мнили, думали, обвиняли) ихъ [в том, что они] потворы (зелья, колдовство, ворожбу) деюще (делали)». Даже летописец поставил под сомнение факт колдовства («а то богъ весть»), но суд архиепископа Антония (такие дела были церковной прерогативой) все же признал их виновными. Соответственно, речь идет не о язычниках, а именно о еретиках, колдунах, отступниках. Такое заключение позволяет устранить версию о связи казни волхвов с христианской проповедью в Карелии[125].

Уже первые упоминания карел в русских летописях выставляют их новгородскими союзниками. Карелы атакуют враждебную емь в 1143 г.[126] Затем карелы неоднократно нападают на шведов и даже сжигают их столицу Сигтуну в 1187 г. Зарубежные источники пестрят указаниями на причастность к этим вторжениям русских. Наконец, в 1191 г. карелы с новгородцами совершают совместный поход против еми. Потом в качестве союзников они отмечены в событиях 1240 и 1252 гг. [НПЛ. С. 78, 295, 450, 80, 307, 454]. Кроме примеров союзнических отношений удивляет отсутствие указаний на зависимость от Новгорода. В Повести временных лет в перечне племен, платящих дань Руси, карелы не указаны. Кроме того, мы не располагаем известиями даже о русско-карельских конфликтах вплоть до 1269 г., когда князь Ярослав Ярославич грозился с ними воевать [НПЛ. С. 88, 319]. Только в 1270 г. летопись причисляет карелов к «власти новгородской» [НПЛ. С. 89, 321]. А в 1278 г. князь Дмитрий Александрович фактически завоевывает Карелию: «взя землю их на щитъ» [НПЛ. С. 323, 456].

Вышесказанное позволяет сделать заключение, что в 1227 г. крещению Карелии предшествовало некое соглашение между племенными старостами и князем Ярославом, который становился карельским сюзереном, а также первокрестителем. С другой стороны, можно утверждать, что в деле покорения еми поход 1226/27 г. успеха не принес. Вероятно, к 1227 г. значительная часть тавастов уже приняла католичество и вошла в шведскую сферу влияния[127].

Уже летом 1228 г. большой отряд еми – около двух тысяч воинов – целая армия по средневековым меркам – совершил ответное нападение на водские и олонецкие волости Новгорода. Некоторые западные исследователи допускают участие в этой акции шведских крестоносцев, а организационным центром признают финляндского епископа Томаса[128]. Г. Рейн считал, что это был «крестовый поход», впервые предпринятый для покорения Невского устья[129].

События довольно подробно описаны в летописи:

«Того же лета придоша Емь воевать въ Ладозьское (Въдьское) озеро в лодкахъ; и приде на Спасов день весть въ Новгородъ.

Новгородци же, въседавъше въ насады, въгребоша в Ладогу съ князьмь Ярославомь.

Володислав, посадник ладозьскыи, съ ладожаны, не ждя новгородьць, гонися в лодияхъ по нихъ въ следъ, кде они воюють, и постиже я и бися с ними;

и бысть нощь, и отступиша въ островълець [далече], а Емь на брезе съ полономъ: воевали бо бяху около озера на исадехъ и Олоньсь.

Тои же нощи просивъше мира, и не да имъ посадник съ ладожаны, а они исекше полонъ всь, а сами побегоша на лесъ, лодкы пометавъше, пеши много ихъ ту паде, а лодкы ихъ ижгоша.

Новгородьци же стоявъше въ Неве неколико днии, створиша вече и хотеша убити Судимира, и съкры и князь въ насаде у себе; оттоле въспятишася въ Новъгородъ, ни ладожанъ ждавъше.

Последь же оставъшеся Ижеряне усретоша ихъ бегающе, и ту ихъ избиша много, а прокъ (остатокъ) ихъ разбежеся, куды кто видя (разбегошася, кои где);

Нъ техъ Корела, кде обидуче (любо обшед), въ лесе ли [или на Неве или в вежах, и тех], выводяче, избиша: бе бо ихъ пришло творяху 2000 или боле, богъ весть, а то все мертво (мало же их въ свою землю убежа, ано вся кость ту паде)»[130].

Известие о грабежах пришло в Новгород «на Спасов день» – 1 августа 1228 г. По счастью, князь был в городе, но как ни торопились новгородцы, ладожане их не дождались и бросились в погоню за врагами самостоятельно. Догнали, атаковали, но победить не смогли и к концу дня отступили, укрывшись на некоем острове. Ночью емь запросила мира. Ладожане ответили отказом. Вероятно, иностранцы опасались продолжения битвы. Кроме того, надо полагать, стороны разместились таким образом, что водным путем емь не могла пробраться домой, минуя ладожан. Грабители решили убить всех пленных, бросить лодки и отступать («бежать») лесом. При бегстве их перебили карелы и ижоряне. В разгроме еми новгородцы, которые следовали за ладожанами, поучаствовать не успели. Не смогли они спасти и жизни пленников. Судя по всему, винили в этом боярина Судимира, которого от расправы спасло только заступничество князя. Обиделись новгородцы и на ладожан, которых даже не стали ждать