Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Проще сказать, чем сделать. Тысячи девушек зависят от трехсот узниц, работающих в «Канаде», ведь только от них можно получить кусок мыла, пару трусиков, отрез шерстяной ткани или зубную щетку. Поэтому узницы из одного блока решают разрезать свои одеяла на полоски, чтобы хотя бы обмотать ими свои тела под платьями. Эсэсовцы, говорили они себе, никогда не посмеют убить нас всех. Узнав об их уловке, немка-блоковая побежала к надзирателям, чтобы прикрыть себя.

Эсэсовцы выстраивают виновных перед блоком, вызывают блоковых и «комнатных». Магда Хеллингер рассказывает: «Мандель заявила: “Заключенные устроили саботаж. Они уничтожили немецкую собственность. И вы не пытались их остановить. Поскольку вы ни на что не годитесь, вы все отправитесь в газовую камеру”».

Магда решает, что в газовую камеру можно отправиться только один раз. Так что она может смело высказать то, что у нее на уме. Она делает шаг вперед, щелкает каблуками, выкрикивает свой номер и просит разрешения высказаться. Эсэсовцы в знак согласия кивают головой.

Магда восклицает: «Зачем они это сделали? Потому что каждое человеческое существо, пока оно живо, старается сделать свою жалкую жизнь хоть немного менее жалкой. С момента прибытия в лагерь женщины носили одно и то же платье день и ночь, пока оно не износится… Им холодно, когда они уходят на работу, они замерзают, когда возвращаются вечером в лагерь. И если бы вы были этими женщинами, вы бы сделали то же самое!»

Магда делает шаг назад, ее голова словно охвачена огнем. Речь попадает в цель. «К моему великому удивлению, один из самых больших садистов встал и сказал: “Она слишком много болтает, но в этом что-то есть. Давайте выдадим Schücken [отбросам] новую одежду. Посмотрим!”»

Так Магда Хеллингер открывает для себя, что эсэсовцы уважают узниц, которые им противостоят. Она понимает, что те, «кто много болтает», нужны им для осуществления планов. Это их сторожевые псы. Те, кто тянет за собой остальных и благодаря кому функционирует лагерь.

На следующий день ошеломленные узницы получают новые робы. Самое время. Неделей позже женщины проснулись в море сверкающей белизны. Крыши, аллеи, – все было занесено снегом. Тося Пентковска вспоминает: «Первым делом мы стали бросать снежки в сторону блока № 25, чтобы дать этим заключенным воды». Снег вскоре стал грязным от того, что на нем топтались тысячи женщин, тонувших по колено в снежной каше, чтобы добраться до места переклички. Их дыхание поднималось навстречу непрерывно падающим хлопьям.

Дороги стали непроходимыми, но лагерь должен функционировать. В Биркенау и Райско были организованы женские бригады для заготовки дров и уборки снега. Капо выдали узницам стальные лопаты, но без перчаток. И, работая без шапок, платков и шарфов, заключенные сгребали снег и наваливали его по обе стороны Lagerstrasse, словно стены, чтобы создать проходы между блоками и освободить доступ к дверям.

В бюро труда

Ванда Мароссаньи, 24-летняя уроженка польского города Щавнице, была арестована гестапо в 1941 году вместе с отцом, матерью Еленой и пятнадцатью другими поляками за то, что они помогли партизанам переправиться через границу. «Мы с мамой провели четыре месяца допросов, закованные в наручники и запертые в ванной. Отца отправили в Освенцим, маму и меня – сначала в тюрьму Тарнув, а в июне – тоже в Освенцим». Связи, которые ее отец-адвокат обретет в мужском лагере, позволят в ноябре создать в женском лагере бюро труда (Arbeitseinsatz). Ванда наряду с полькой Люцией Собалак (7534) и словацкой еврейкой Эдитой Фридман (1837) станет одной из трех секретарш в этом бюро, которым будет управлять немецкая проститутка Герда Радзувейт (489).

Ванда Мароссаньи рассказывает: «Мы работали в Blockführerstube [зарезервированом для администрации], у входа в Биркенау». Их бюро будет соседствовать с бюро Марии Мандель, с которым они будут контактировать ежедневно до самой эвакуации.

Приказы приходили из Освенцима, их доставлял польский заключенный Ежи Позимский (1099)[187], передающий им бумаги с заданиями для капо. В этих приказах подробно расписывалась работа, которую требовалось выполнить, и количество заключенных, которых нужно было набрать в каждую команду. Благодаря этим трем узницам и заботливому участию Позимского, женщинам из первых конвоев, с четырехзначными номерами, стали доставаться лучшие должности.

Работу бюро контролировал Фредерик Штевиц, который съездил кулаком по зубам Мароссаньи, и Макс Хольц, 34-летний претенциозный болван, заведовавший складом стройматериалов, прежде чем начать руководить организацией работы женщин.

5 декабря 1942 года. Господи, помилуй нас

Сесилия Орлеан[188] обратилась к окружавшим ее верующим узницам: «Завтра шаббат Хануки, давайте зажжем свет». На печи топили пайки маргарина. Из кусков ткани женщины крутили фитили, надеясь отодвинуть тьму, которая их окружает, и призвать на помощь Божественное Присутствие, как во времена Маккавеев.

Но, проснувшись в ту субботу, заключенные обратили внимание на странную, незнакомую тишину. Хлеб, который они начали жевать, застрял в горле, стоило им услышать крик, распространявшийся, как лесной пожар: «Общая перекличка!» Глаза женщин расширились от ужаса. «Общая перекличка!» Словно сигнал к расправе.

Только медсестры, женщины-врачи и секретарши – бюро регистрации, секретариат лазарета – освобождаются от участия в этом собрании. Эти узницы спешат к окнам, чтобы наблюдать, волнуясь и задыхаясь, за своими подругами, проходящими через большие ворота к обширному полю (Wiese). Тех, кто отказывался подчиняться, тащили капо.

Снег падает на бедно одетых заключенных, выстроившихся по пять в ряд и по двести в колонну, перед эсэсовцами, которые пересчитывают их и называют через громкоговорители идентификационные номера. Как только подсчеты достигают итоговой цифры, женщин начинают пересчитывать снова. Они часами стояли, без еды и воды, на холоде, который кусал лицо, проникал под легкую одежду и обжигал пальцы ног в промокающих сабо. Узницы применяли приемы, отработанные во время ежедневных перекличек. «Я потирала спину девушке впереди меня, а та, что стояла за мной, согревала меня своими руками», – рассказывает одна из них. «Я пела про себя», – бормочет другая. «Я притоптывала ногами», – говорит третья. Глаза заключенных не отрываются от длинных шерстяных накидок Aufseherinnen, которые совершают обход, выкрикивая номера. Высокие блестящие сапоги защищают их ноги, толстые перчатки обхватывают пальцы, а шарф – шею. Сколько еще нужно продержаться? Тех, кто опускается на колени, кто падает лицом вниз на землю, поднимают и тащат в грузовики, которые везут их в газовую камеру. За ними следуют другие грузовики. «Я насчитала семнадцать штук», – говорит полька Анна Яхнина (25990), 28-летняя уроженка Цехоцинека. Ева Тихауэр (20832), уроженка Берлина, которая приняла французское гражданство и была депортирована с парижским конвоем № 36, подтверждает: «Женщин увезли на семнадцати грузовиках. Живые кричали изо всех сил. Они кричали о смерти».

Это безумие длилось целый день. Словачка Хелен