Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Штерн (2282), 24 года, уроженка Пезинока, пришла на Wiese, едва оправившись от тифа. Весь день она еле держалась на ногах, но умудрялась не упасть. В сумерках измученные выжившие должны были пройти последнее испытание, чтобы завоевать право на жизнь: они должны были добежать до женского лагеря между двумя барьерами из сапог эсэсовцев, которые били их и производили отбор, цепляя тростью за шею. Хелен собирает последние силы, чтобы пробежать дистанцию. В это же время приходит солдат с каким-то сообщением, и эсэсовцы отворачиваются. Хелен Штерн проходит мимо них. «Некоторые девушки сказали мне: “Ты заняла место здоровой узницы, которая могла бы выжить”». Вдруг подъезжает телега с кучером, который выбрасывает из нее шарфы, перчатки и платки: девушки быстро их подбирают. Хелен смотрит ему вслед и спрашивает, кто этот человек. Ей отвечают: Мартин Кляйн[189]. Хелен еще не знает, что этот заинтересовавший ее человек позже станет ее мужем.

Попытка спасения

«Количество обреченных, – говорит Маргита Швальбова, – было настолько огромно, что 25-й блок был переполнен. Эсэсовцам некуда было отправлять сотни женщин». Надзиратели ждут грузовики, которые все не едут. Но не может быть и речи об освобождении евреек, полек и даже двух пойманных по ошибке немок, отобранных для газовой камеры. «Эсэсовцы окружили сотни этих узниц собаками и капо и держали их за лазаретом», – объясняет Маргита.

Орли Райхерт, капо больницы, решает, что этих женщин необходимо спасти. Переносчики трупов, которых можно узнать по белым нарукавным повязкам с красным кругом, были единственными узницами, которым разрешалось передвигаться по лагерю. Орли просит их отдать свои повязки медсестрам, которые подойдут к кордону СС и бросят их женщинам. Те, кому удастся их подобрать и надеть, смогут спастись. Переносчики трупов тут же поснимали свои повязки.

«Орли Райхерт пыталась подойти поближе, – говорит Маргита Швальбова. – Aufseherinnen узнали ее и прогнали, осыпав оскорблениями». Попытка Орли провалилась, но медсестры спешат на помощь женщинам, и некоторым благодаря этой уловке удастся выбраться из кордона. «Вдруг, – говорит Маргита Швальбова, – мы увидели 18-летнюю Ольгу, бегущую к нам, преследуемую собаками и СС. Ей удалось схватить повязку. Но у нее не было никаких шансов, совсем никаких. В этот момент появилась Ангела, потащила ее в сторону бельевого помещения, открыла шкаф и бросила туда малышку».

Таубе собирает переносчиков трупов, чтобы выяснить, кто отдал девушке свою повязку. Рэйчел Фаркас признается. Ее избивают и отправляют в штрафную команду. А Ольга? Маргита Швальбова сообщает: «Ольга, спрятанная в шкафу, кашляла и горела от лихорадки, у нее была пневмония. Медицинская бригада самоотверженно пыталась ее спасти и даже исхитрилась отправить в подлагерь. Но девушка, напуганная и раздавленная психологически, в конечном итоге покончит жизнь самоубийством».

Выжившие еврейки и нееврейки собраны в одном и том же блоке. Ева Тихауэр вспоминает: «Мандель обратилась к нам с речью, сказав: “Вы были выбраны, чтобы жить”». Число жертв было огромным: выжило менее 500 словачек. Польских евреек убили почти всех. Лония Киршенбаум (25702) из Цеханува рассказывает, что из тысячи женщин из ее блока в живых осталось только три. Польки нееврейского происхождения также заплатили высокую цену.

Оставшиеся в живых продолжают мучаться. Маргита Швальбова продолжает: «Мы жили в изоляции. Бочки с супом подносили прямо к двери. Опорожнялись мы в ведра. Прошло три дня. Пока эсэсовцы дезинфицировали блоки, женщины-заключенные в секретариате лазарета без устали “обрабатывали” огромную кипу свидетельств о смерти, чтобы отправить их в бюро регистрации актов гражданского состояния для составления ритуального письма с соболезнованиями». У выживших больше нет сомнений: впереди их ждет только смерть.

Эдита Фридман тихо говорит: «С этого дня у нас появилась связь с лагерным Сопротивлением. Мы не были ни живыми, ни мертвыми. Голова работала, разум действовал. Но тела… Мы перестали думать о том, что переживали что-то несправедливое или безумное, мы перестали быть людьми. Шли туда, куда нам говорили, просто проходя через селекции».

Фрэнсис Манджел Тэк добавляет: «После той общей переклички мы, словачки, перестали чего-либо бояться, дерзили нацистам. Мы понимали, что они могут убить нас только однажды, а до этого мы должны противостоять им. И когда некоторые эсэсовцы спрашивали, удивляясь нашим голубым глазам и белой коже: “Вы еврейки?”, мы отвечали: “Да, еврейки. На протяжении многих поколений. Мы еврейки и гордимся этим”». И серьезным голосом Фрэнсис добавляет: «После этого многие женщины пытались скрыть свою этническую принадлежность, чтобы выжить. Но словацкие еврейки так не поступали».

На Краковском процессе Oberaufseherin Мария Мандель так пыталась объяснить свои действия: «Чтобы восстановить порядок, я должна была провести инвентаризацию заключенных. Для этого, с согласия политического отдела и при сотрудничестве с ним, были проведены две переклички»[190]. После некоторого молчания она добавила: «Эти переклички заняли много времени и растянулись на целый день. <…> Я не помню, получали ли узницы, которые оставались стоять, какую-либо пищу. Я категорически заявляю, что ни одна узница не умерла во время той воскресной переклички. Единственное, что происходило, – некоторые от истощения падали в обморок. Их живыми отправили обратно в лагерь. Больных заключенных отделили от здоровых и изолировали в блоках № 25 и 26».

Сауна

На четвертый день эсэсовцы выпустили оставшихся в живых. Узницы выходили одна за другой, вставая в ряды по пять человек и колонны по сто. Их привели в старый зал для приемов, который был отремонтирован и в торжественном открытии которого они, видимо, участвовали; с иронией, свойственной женщинам Биркенау, узницы прозвали этот зал «сауной».

Идея этой сауны пришла в голову новому главному врачу лагеря Освенцим-Биркенау, Эдуарду Виртсу, ответственному за борьбу с тифом. Можно предположить, что среди эсэсовцев, претендовавших на звание врачей, Виртс проявил гуманность и решил предоставить женщинам право регулярно мыться. Однако у этой сауны было лишь две функции: здесь обривали вновь прибывших заключенных и наносили им татуировки, и здесь же мылись женщины-заключенные из «элитных»[191] команд, которые, по причине того, что работали рядом с эсэсовцами, получили право на душ.

Построенная из кирпича, сауна состоит из коридора, где женщины раздеваются, и двух огромных комнат, разделенных водонепроницаемой дверью. В первой комнате, в которой две узницы, отвечающие за «котельную», поддерживают пар, поливая водой раскаленные камни, от пола до потолка тянутся деревянные лавки. Анна Яхнина описывает ужас, охвативший ее от сильного жара: «Избивая палками, они заставляли нас взбираться на самые высокие лавки. Удушающая жара была невыносима, пар заслонял все вокруг; казалось, там не было воздуха. При помощи палок и кнутов эсэсовцы подталкивали плотную толпу женщин все выше и выше. Толпа пыталась уклониться от ударов, создавалась безумная давка. Женщины падали в обморок на своих подруг. Гестаповец, надеясь загнать еще больше