Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

- ближе к проходу, чтобы если что, вставать было неудобнее ему, а не детям; Гроза - так, чтобы спиной к стене, лицом к дверям. Милаш между ними, как маленький костёрок, который всё время то вспыхивает, то шипит.

Мирослава села напротив, поджав ноги, будто и здесь, среди камня, искала себе уголок, похожий на опушку.

По горнице сновала дворня, ставя на столы глиняные миски. К ним поставили большую плошку с похлёбкой - густой, с перловкой и лохмотьями мяса, тарелку квашеной капусты, корзинку с чёрным хлебом и кувшин кваса.

- Ну, - сказал Радомир, - по княжьим меркам, поди, "скромно", а по нашим - праздник. Ешьте.

Гроза принюхалась к похлёбке, осторожно зачерпнула. Горячее, солёное, жирное - совсем не как мясо на костре, но тело отозвалось благодарно.

- Странно, - пробормотала она. - Как будто в один котёл сложили всё, что нашли, что бы ничего не пропало.

- Так и есть, - ухмыльнулся Радомир. - Хозяйка у нас дома делает так же, только ещё ругается при этом, чтобы вкус лучше был.

Милаш не стал философствовать: хлеб - в похлёбку, похлёбку - в рот. Щёки тут же надуло, глаза округлились.

- Горячо? - уточнил Радомир.

Мальчишка энергично закивал, продолжая жевать.

За соседним столом кто-то присвистнул:

- Гляди-ка, не уж то сам Радомир Железоугодник к нам пожаловал.

Радомир поднял глаза. На лавке сидели трое: двое в простых суконных кафтанах с нашитыми на плечи кожаными полосами - явно из княжьей стражи, третий - в старой, но ухоженной кольчуге, с мечом при поясе. Тот самый, что пару лет назад приезжал в деревню за подковами и косами.

- Узнал, - хмыкнул он. - Жив ещё, Степан?

- Пока твои подковы не подводят, - Степан постучал каблуком по полу, - жить есть резон. Слыхал, ты теперь не только лошадей подковываешь, но и князьям железо куешь.

- Я просто делаю, чтобы не ломалось, - отмахнулся Радомир. - А дальше уж как хозяин решит.

Степан скользнул взглядом по свёртку с мечом, что стоял между лавкой и стеной, затем - по Грозе. Там взгляд и задержался: девчонка сидела не как простая - спина к стене, глаза по углам ходят, плечи вроде расслаблены, а всё равно видно: в любой момент вскочит.

Опытный воин в нём шевельнулся, но - без злобы, скорей с любопытством.

- Ладно меч, - протянул он, прищуриваясь с улыбкой. - Но и "племянница" у тебя, кузнец, совсем не как деревенская сидит. У нас так дозорные дверь пасут, а не девки, что коров гоняли.

Гроза чуть напряглась, пальцы сами нашли край лавки - привычный жест перед броском. Радомир уже открыл рот, чтобы что-то буркнуть, но его опередили.

Как раз в этот момент слуга плюхнул перед ними ещё одну миску - с репой, политой маслом. Мирослава привычно вытянула руку, вытащила из кармана маленький мешочек и щепотку чего-то зелёного посыпала сверху - так спокойно, будто всегда так делала.

Стражник справа сморщил нос, но уже скорее в шутку:

- О, пошли ваши ведьмины приправы…

- Если боишься - не ешь, - мирно отозвалась Мирослава, даже не поднимая глаз. - Это от тяжести в животе и дурных снов. В таких стенах они заводятся быстрее, чем мыши.

Степан хмыкнул, уголки губ поползли вверх:

- Ведьмины, говоришь… Ты радоваться должен, брат, что тут просто травница сидит, а не Ягиня.

- Ягиня? - тут же ухо навострил Милаш. - Это как… баба Яга?

- Тише, сказочник, - для порядка одёрнул его Радомир, хотя сам тоже слушал.

Степан, увидев интерес, оживился, как любой человек, которому дали повод рассказать историю:

- Ягини - это не просто ведьмы, - охотно пояснил он, больше будто своим, но так, чтобы всем слышно было. - Род у них особый. Говорят, пошли от одной старой, что в избушке ходячей жила, лес насквозь видела. Они с лесом и с Навью договоры держат, траву знают лучше лекарей. Если Ягиня за плечо возьмёт - или на ноги поднимет, или обратно в землю уложит. Как решит.

Он прищурился, мягко изучая Мирославу:

- Про одну такую у нас давно байки ходят. Мол, ходит по лесам, зверя лечит, людей вытаскивает; а кто со злом идёт - тому корни под ноги лезут. Говорят, и к старой Яге в родстве где-то сбоку…

- Говорят, - спокойно согласилась Мирослава, наконец подняв глаза. В них было не "угу, бойтесь меня", а усталое, тёплое понимание. - Люди вообще много говорят. А мне сейчас достаточно, чтобы вы доели и спали без кошмаров. Остальное лес разберёт.

Стражник, тот, что шутил про "ведьмины травки", фыркнул и всё-таки зачерпнул репы:

- Ладно, уговорила. Если после твоих трав усну без оханья - сам всем скажу, что ты добрая, а не страшная.

- Поздно, - ухмыльнулся Степан. - Уже страшная. Добрая - потом.

Он снова повернулся к Радомиру, но уже явно по-доброму, с уважением:

- Впрочем, вы друг друга стоите. Про тебя-то у нас тоже говорят, кузнец. Будто подкову руками гнёшь, а молотом бьёшь так, что камень трескается. Не каждый мужик таким похвастается. Вон, скажи кому: "Радомир идёт" - и сразу: "А, тот самый, что железо уговаривает".

- Я железо гну, чтобы работало, а не ради сказок, - проворчал Радомир, но с явной усмешкой. - А рядом со мной сидят те, кого я сам выбрал. Вот за эту сказку я отвечаю.

Он нарочно спокойно отломил кусок хлеба, макнул в похлёбку, как бы показывая: разговор для него - не повод ерепениться, а просто обмен байками.

Степан примиряюще поднял ладонь:

- Да я ж не в обиду, кузнец. Нам, стражам, приятно знать, что если вдруг крыша на голову падать начнёт - в доме есть человек, который её обратно вдвинет. Хоть молотом, хоть руками.

Милаш тем временем бодро потянулся к репе:

- Я не боюсь ни трав, ни Ягинь, - важно сообщил он и отправил ложку в рот.

- Главное, не бояться думать головой, - буркнула Гроза, но уже без колючек. Внутри невольно отпустило: внимание стражников скатилось с неё, как вода с листа, и теперь она была не "странный зверь", а просто часть компании рядом с странным кузнецом и почти-Ягиней.

- Спасибо за хлеб-соль, - кивнул в сторону кухни, куда-то в общий гул, и добавил уже своим: - Пошли спать, стая. Завтра нас будут дёргать сильнее,