Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

дальнюю точку и долго после нее, Степанова не оставлял в покое рассказ Арбекова о рядовом Михневе, остановившем преступника, точно так же теперь чувство какой-то взволнованности и необъяснимой тревоги не покидало его ни на минуту.

И, только вернувшись в часть, после всех этих приветствий и поздравлений, во вдруг наступившей тишине, Степанов понял истинную причину беспокойства. В его ушах вновь прозвучала только что случайно услышанная фраза:

— Ну как, Левушкин, теперь вы, наконец, поверили, что записка предназначалась не Серову?..

В эти дни в квартирке комбата все выглядело как обычно. Но это казалось лишь с первого взгляда. На самом же деле всякий раз, когда у Владимира Петровича случались неприятности, а скрыть их не всегда от семьи удавалось, где-то в глубине глаз Ольги Федоровны, Нины и младшего сына поселялось беспокойство. Годы не сделали привычной для Ольги Федоровны эту тревогу. Каждый раз она испытывала волнение. Годы научили ее другому: они научили ее не только скрывать свое состояние от детей, от жен сослуживцев мужа, но и напротив — вселять в людей оптимизм и уверенность, что и на этот раз все кончится благополучно.

— Ой, что-то совсем я слепая стала, петель не вижу, — Ольга Федоровна, откинув голову, рассматривала вязание.

— А ты, Верочка, молодец. Ишь, спицы у тебя сами бегают, и когда это ты научиться успела?

— Выйдешь замуж за офицера — научишься.

Ольга Федоровна рассмеялась:

— Это уж точно. Свяжешь не один километр ниточки, пока их ждешь.

— Так вы про письмо рассказывали…

— Он, длиннющее, на пяти страницах, и все мелким почерком. А внизу так и пишет: «Обнимаю Вас, Ольга Федоровна».

— Так вы верите, что все это искренне?

— Демину-то? Ты знаешь, девочка, верю…

— Ольга Федоровна, как вы думаете, вот тут красный тон подойдет?

— Конечно, только не делай его слишком ярким… Так вот… Помню, словно это вчера было, появился у нас в колонии паренек, сумрачный все тогда ходил, неразговорчивый. Я даже, грешным делом, думала, не рецидивист ли какой. В каждой черточке его лица какая-то озлобленность проступала. Заглянула как-то в его личное дело. Я же в оперчасти работаю, все передо мной проходит. Представь, срок совсем небольшой. Я даже удивилась. Три года за участие в уличной драке.

— Ольга Федоровна, почему, собственно, вы обратили внимание на него?

— Лицо у него необычное. Сразу почувствовала: не может быть такое лицо у негодяя. Ну, конечно, ни о каком доверии и речи тогда не могло быть. А потом, незадолго до вашего приезда, штаб наш ремонтировали. И представь, присылают ко мне Демина — потолки белить, окна красить, одним словом, малярничать. Обратила я внимание, как он работает.

— Что у многих из них руки золотые, я знаю, — Вера расстелила на столе почти связанный свитер. — Не велик ли? Да и Толика, как назло, нет, не примеришь.

— Велик — не беда. Всегда поддеть что-нибудь вниз можно.

— Не люблю, когда на мужчинах плохо сидит одежда, Так что Демин?

— Демин-то… Руки золотые у многих — это верно. Но меня другое удивило. Как бы это тебе получше объяснить. Представь, комнатка маленькая, четыре стены, за дверью часовой прохаживается. А он, маляр мой, понимаешь, необычно выглядит. И злость прошла, и морщины разгладились. Повеселел даже как-то. Потом встречаю его в зоне, опять сумрачный, опять мрачный. А как работает, и работает один — совсем другой человек. Вот тогда-то я и подумала, что тяготится он своим окружением. Однажды разговорилась с Кошельковым. Человек он, сама знаешь, толковый. Понял меня с полуслова. И что ты думаешь? Перевели Демина в другую бригаду. Буквально на глазах тот изменился. А потом Кошельков отправил его в школу. Парень упрямился, учиться сначала не хотел. Тут уж Николай Иванович ко мне подошел: «Попробуй-ка ты с ним поговорить». — Поговорила. Помогло. С тон поры контакт меж нами возник. Привязался он ко мне. Письма читал из дому. Отметки показывал. Планами своими делился. Мечта у него — шофером стать. «Так хочется по стране поездить», — часто говорил. Учился в школе хорошо. Потом стал активистом секции внутреннего порядка. А теперь вот.

Ольга Федоровна, развернула листок и прочла:

«Думал иногда, что все, ходу нет, тупик. Наверное, так и было бы, если бы не Вы, не Николай Иванович Кошельков, не мастер Марковский… Словно вторая жизнь у меня сейчас началась, а что у меня было до этого, и вспоминать не хочу. Едешь — ветер в лицо, дорога перед тобой без конца и края. Города, люди. Одним словом, жизнь…»

— Тяжело у нас, Верочка, но как получишь такие письма, а приходят они к нам часто, из разных мест, от разных людей, понимаешь, что не зря и мы, и наши мужья живем тут.

В дверь поступали.

— Ольга Федоровна, можно? Не у вас ли моя половина?

— Что, жену ищешь? У нас, у нас, заходи.

На пороге весь в пыли стоял Леонов.

— Ну вот, наконец-то хоть один появился. Кострова где потеряли? — спросила Ольга Федоровна.

— Пути комбата неисповедимы. Но, думаю, скоро будет…

— Ты знаешь, Верунчик, чертовски устал сегодня.

— Это куда вы собрались? Не отпущу, обедать сейчас будем, — остановила Леоновых Ольга Федоровна.

— Ну что вы, спасибо! — засмущалась Вера.

— Никаких «спасибо». Иди, Толя, руки мой.

За столом Леонов спросил Веру:

— Ты помнишь Степанова?

— А-а, это тот, кто меня за артистку принял?

— Ты знаешь, ведь он чуть не погиб.

Ольга Федоровна многозначительно взглянула на Леонова.

«Что же ты жену пугаешь? — прочитал он в ее взгляде. — Если твой солдат чуть не погиб, значит, и ты был не на именинах».

Но уже было поздно. Вера так и встрепенулась:

— Что случилось?

— Да ничего страшного. Просто он был не очень осторожен…

В широко раскрытых глазах жены Леонов читал непроходящее беспокойство.

— С оружием неосторожно обошелся.

На губах Ольги Федоровны мелькнула едва заметная улыбка.

— Верочка, принеси-ка мне платок. Знобит что-то меня. В спальне он.

Как только Вера вышла, Ольга Федоровна спросила Леонова:

— Серова взяли? Жертв нет?

Леонов молча кивнул головой и закурил.

Вернулась Вера с платком.

— Я вот твоего спрашиваю, когда курить перестанет. Раньше обещал бросить, как только женится, а теперь вот отцом скоро будет, а все пыхтит, как паровоз…

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Вспоминаю все, что произошло на кордоне. Пахомыч здорово нас выручил. Не будь старика, они действительно могли уйти.

А сержант просто молодец. Какое хладнокровие, какая выдержка!

Не простая штука человек. Один — как на ладони. Другой — напротив, скрытен, весь в себе, зато может раскрыться вдруг. Пожалуй, из таких вот скрытных и Остряков.

Думал, отслужу и унесу о нем