Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

«идейная убежденность» для солдат не носили, да и не могли носить какой-то отвлеченный характер, а были чем-то конкретным, действенным. В самом деле, здесь, во внутренних войсках, выполняющих задачи боевой службы на грани добра и зла, чувство высокой ответственности за порученный пост олицетворяло собой безупречное выполнение воинского долга.

Тут Кошельков впервые увидел людей, за совершенные преступления изолированных от общества. Он до сих пор помнит инструктаж, который проводил сержант, командир отделения. Фамилия давно стерлась в памяти, а слова сержанта о тех, кого предстояло конвоировать во время их первого караула, запомнились: «Каждый из нас всем своим нутром должен чувствовать, что не имеет права на малейшую слабость по отношению к себе потому, что она может обернуться большой бедой для ваших же братьев, сестер и матерей».

Отодвигались, уходили куда-то назад навеянные книгами честолюбивые мечты о разведчике, о сверхчеловеке, уступая место серьезным и глубоким размышлениям об истинной сущности будничной службы.

Необходима была внутренняя убежденность в правоте дела, которому ты служишь, твердость идейных позиций, глубокое чувство истинного гуманизма, всегда предполагающего любовь к людям и ненависть к врагу. Но и всего этого было недостаточно без физической подготовки, натренированности, глубоких специальных знаний, крепкого характера и сильной воли.

И вот тогда-то пришла мысль, истинную романтичность которой трудно было даже себе представить.

Человек и оружие…

Человек, имеющий право на его применение. По сути дела, обладающий неоспоримой властью подчинять своей воле других. Автомат ли в его руках, пистолет или нож.

Однако на стороне у того, кто владеет автоматом, одет в форму и регламентирован уставом, преимущество не только в силе оружия. На его стороне справедливость, на его стороне ответственность за судьбы тех, кого он охраняет, и, наконец, закон.

Вот почему у них, солдат внутренних войск, есть почти безраздельная, узаконенная уставами власть над теми, кто отравляет светлую жизнь людей в нашем обществе.

Он уже тогда, в первые годы службы, стал понимать, что одного права, пусть даже предоставленного законом, недостаточно для того, чтобы с честью выполнить возложенную на него миссию.

Уже позже, спустя много лет, на оперативной работе Кошельков будет с благодарностью вспоминать своих первых наставников и всю жизнь с большой теплотой и каким-то глубоким внутренним пониманием относиться к ребятам, бдительно несущим нелегкую караульную службу.

Быстро мчатся годы. Как будто вчера только был слушателем курсов высшей школы МВД, и вот уже столько лет позади. Сотни и сотни дней трудной, опасной, но и увлекательной работы…

— Да, Сергей Владимирович, многое за это время пришлось и пережить, и повидать. И представьте себе, его я запомнил. Надолго запомнил. И это лицо, и эти сани, и брошенный на снег пустой мешок, — после долгой паузы произнес Кошельков.

— А что тут, собственно, удивляться, Николай Иванович? Вы ведь сказали, что к тому времени Винниченко успел отсидеть, так что с волчьими законами своего окружения он был знаком. Что для него какой-то мальчишка, замерзающий в снегу?

— А вы знаете, как произошла наша последняя встреча? — вдруг спросил Кошельков.

…Как-то в восьмом часу вечера Кошелькову позвонил дежурный помощник начальника колонии:

— Товарищ капитан, в штрафном изоляторе осужденный отказывается принимать пищу.

— По каким мотивам? — поинтересовался Кошельков.

— Требует, чтобы ему предоставили свидание с приехавшей женой.

— Требует, говорите?

— Так точно. Грозится членовредительством.

— Сейчас зайду.

Дежурный контролер протянул Кошелькову постановление на содержание осужденного в штрафном изоляторе.

— Ну-ка, покажите мне его.

Контролер звякнул большой связкой ключей и пошел по длинному, освещенному бледноватым светом коридору. В конце его остановился, открыл глазок, посмотрел внутрь. В камере что-то громыхнуло, задвигалось:

— Не пройди мимо, начальник!

Щелкнул замок. Прапорщик отодвинул засов и распахнул камеру перед заместителем начальника колонии.

— Гражданин капитан, по какому праву меня лишают очередного свидания с женой? — пробасил осужденный, увидев перед собой Кошелькова.

Николай Иванович, не веря своим глазам, смотрел на осужденного. Правильное, почти красивое лицо с большими карими глазами напоминало Кошелькову что-то давно знакомое. Неглубокий шрам на правой щеке… Когда-то очень давно он видел этот шрам.

«Помни, я добрый…» — снова прозвучало в его ушах.

— По какому праву не даете свидание?! — бушевал осужденный.

«Интересно, он меня признал? Видно, нет».

— За что посажены в шизо?[1] — спросил Кошельков.

— За карты… Да я вовсе и не играл.

Стоявший за спиной Кошелькова прапорщик сказал:

— Да, товарищ капитан, делать-то он, может быть, сам ничего не делал, но спровоцировал такую драку, что, не появись контролер, неизвестно, чем бы все кончилось.

— Вы меня узнаете? — вдруг спросил Кошельков.

Осужденный мигающими глазами долго глядел на капитана… Нет, он его не признавал.

Кошельков что-то шепнул контролеру. Тот недоуменно пожал плечами, но ответил: «Одну минутку», — и поспешил в свою комнату. Вскоре прапорщик вернулся с буханкой хлеба.

— Спасибо, — поблагодарил Кошельков. — Но это ему много.

Осужденный недоуменно переводил взгляд с прапорщика на Кошелькова, с Кошелькова на протянутый ему кусок черного хлеба.

— Значит, не узнаете?

— Первый раз вас вижу, гражданин капитан.

— Значит, первый раз… А сорок шестой год? Под Дмитриевкой. Пурга тогда была лютая… А-а, припоминаете мальчонку, выброшенного вами из саней?

Лицо осужденного побледнело.

— Какого еще мальчонку?

— А вот того, что вез своим братьям хлеб с шахты.

Лицо осужденного вытянулось от изумления.

— Так вот, мальчик этот перед вами…

* * *

— Он узнал меня. И вот тогда, Сергей Владимирович, я прочитал в глазах этого человека животный страх. Он как-то съежился, вроде бы стал меньше ростом, запричитал: «Сука я… самая настоящая сука. Прости, начальник, прости», — и начал истерично биться головой о стенку.

Кошельков задумался. Помолчав, продолжал рассказ…

— Ну, теперь он будет есть, — сказал тогда Кошельков контролеру и приказал закрыть камеру. Он хорошо помнит, как вслед ему еще долго неслось:

— Прости, начальник!

…В дежурной комнате капитан тяжело сел на стул.

— Прапорщик, у вас сигареты не найдется?

— Пожалуйста, товарищ капитан, но вы же не курите?

Кошельков затянулся:

— Бывает, бывает.

Вдруг он распорядился:

— Позвоните ДПНК[2] и скажите, что я приказал Винниченко освободить из шизо досрочно. Разрешаю ему свидание.

Поднялся и усталой, тяжелой походкой пошел в штаб.

Знакомство с Кошельковым Никитин считал для себя большой удачей. И прежде всего потому, что Кошельков прекрасно знал колонию. Это во многом облегчало задачу инспектора. Благодаря Кошелькову в его руках всегда оказывались необходимые данные. Теперь, после рассказа Николая Ивановича о встрече с Черным, Никитин чувствовал, что он никогда не был так близок к цели, как сейчас. У него и раньше не оставалось сомнений в причастности Винниченко к убийству в Дачном. Такой, каким Винниченко