Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

то впечатление, которое сложилось с первых дней нашего знакомства. Сначала, что скрывать, где-то в душе посмеивался над ним. Думал: служака и есть служака. Потом — пара нарядов вне очереди, и стало не до шуток. И как-то незаметно для самого себя появилось уважение к нему.

Случай на кордоне…

Пистолет почти на уровне моего лица. Холодные, беспощадные глаза Шпингалета. Еще секунда… И вдруг короткий удар. Пуля срезала ветку почти у самого моего виска. Еще мгновение, и Остряков хорошо натренированным приемом сшиб Шпингалета с ног.

Да-а, если бы не Остряков, мой дневник был бы короче. Обидно, не рассказал бы я тогда об Острякове. А рассказать есть о чем.

Ну, а все-таки если бы…

Представляю себе, как встретился бы Остряков с Ниной. Рассказал бы о случившемся. Может быть, сказал, что вел я себя не лучшим образом. А вот он, Остряков…

Нет, так я мог думать раньше. А вот теперь многое понял. Нет, такой никогда не назовет своим личным подвигом случившееся на кордоне. Только я, спасенный им, могу оценить это как высшее проявление войскового братства. А для него это просто единственно возможное решение.

Мог бы я поступить вот так, как он на кордоне?..

Ни о чем другом не могу сегодня писать.

ЧТО ЗА ПТИЦА ДРОЗД?

Нынешняя командировка была для Никитина особенной. Это был тот не частый случай, когда доследование, проводимое в местах лишения свободы, должно было дать не просто улики, а основные улики. А следовательно, и изменить характер приговора.

Вот почему Никитин с нетерпением ждал встречи с Черным, хотя не торопил ее. Какое-то чутье подсказывало ему, что такого человека, как Винниченко, нелегко вынудить на откровенное признание. С ним нужно быть особенно осторожным, чтобы, чего доброго, прежде времени не вспугнуть его.

Инспектор уголовного розыска Никитин очень быстро сошелся с Кошельковым. Заместитель начальника колонии по оперативно-режимной работе оказывал ему неоценимую помощь. Кроме того, Кошельков нравился Сергею Владимировичу своей сдержанностью, прямотой, логичностью и глубиной мышления.

— Да, орешек, Сергей Владимирович, вам достался не из легких, — говорил Кошельков.

Осмотрев зону, они направились к небольшому аккуратному домику, где жил Кошельков и поселившийся у него на время командировки Никитин.

— Винниченко ведь у вас недавно? — спросил инспектор.

— Да, недавно, но он из тех, кто успевает себя показать буквально с первых же дней.

Инспектор уголовного розыска с любопытством взглянул на собеседника.

— Активнейшая, доложу вам, личность, — продолжал Кошельков. — Вокруг себя успел сгруппировать самых отъявленных негодяев. Надо думать, Сергей Владимирович, что опыт у него предостаточный. Винниченко не откажешь в умении распознать человека и подчинить своей воле.

Кошельков рассказал о случае, происшедшем в колонии. Забузила группа осужденных. Отказалась выходить на работу. Кошельков великолепно знал эту бригаду, ее бригадира, человека с «богатым прошлым», державшего до прихода Винниченко бригаду в кулаке. Все попытки разжать этот железный кулак не увенчались успехом. Ни уговоры, ни строгое наказание не могли заставить бригаду выйти на работу. И вдруг… на работу вышли все, кроме бригадира. Кошельков терялся в догадках.

«Неужели Винниченко?»

Кошельков не ошибся. Бригаду заставил работать Черный. Еще не зная, в чем дело, Кошельков заподозрил что-то недоброе. Опыт старого оперативного работника подсказывал ему: Черный не из тех, кто быстро становится на путь здравомыслия.

— Любопытно, — подвинулся ближе к Кошелькову заинтересованный рассказом Никитин.

— Что заставило? Уж, конечно, не желание выполнить производственный план. Секрет простой. Понимаете, Сергей Владимирович, Винниченко не терпит двоевластия, тем более не любит покоряться. Ему надо было если не физически, то морально уничтожить старого бригадира, подчинить его себе.

— Скажите, Николай Иванович, случай с запиской на имя Данилова произошел до или после этой истории с выходом на работу?

Кошельков уловил ход мыслей Сергея Владимировича:

— Это было после того инцидента. Вы правильно предполагаете, что ко времени побега Серова Винниченко был в колонии уже личностью.

— И… подготовил почву, — продолжал мысль Кошелькова Никитин, — для уничтожения своего второго соперника. Главного.

— Серова?

— Конечно.

— А знаете, мы ведь с Винниченко — старые знакомые. И что смешнее всего, об этом мы с ним узнали недавно.

— Как так?

Кошельков закурил:

— Странная штука жизнь. Чего в ней только не бывает…

* * *

…Кольке сегодня не повезло. Ждать отца пришлось долго. Пока отец выстоял длинную очередь в шахтерском магазине, где по талонам давали муку, масло, хлеб и сахар, Колька успел надоесть тетке Даше, сумрачной, большеглазой женщине, состоящей при общежитии, в котором проживал отец, в роли вахтера и кастелянши.

— Тетка Даша, а вы в шахте бывали?

— Бывала, бывала…

— А папанька мой в том же забое, где ваш Митрич работал?

При воспоминании о дяде Митриче тетка почему-то затихала. Ее и без того строгое лицо становилось еще более озабоченным, и вся она, будто под тяжестью непосильного груза, горбатилась. Долго не мигая, в задумчивости смотрела она в одну точку, будто пыталась разглядеть что-то давно минувшее. В эту минуту Кольке становилось жаль женщину, которая вечно в работе, в каких-то непонятных ему хлопотах. Присядет на мгновенье, даже отвечает на его, Колькины, вопросы, а сама думает о другом, силится вспомнить, что же она еще не доделала.

— И какой ты, парень, говорливый. Только некогда мне с тобой калякать… Вон в боковой комнате ветер форточкой хлопает. Говоришь, говоришь им, чтоб закрывали — и все без толку. Ах, напасть какая!

И шла в боковую комнату.

Колька в который раз перелистывал замусоленный, весь в чертиках, «Крокодил», а когда журнал надоедал, разглядывал облупленные стены комнатки тетки Даши, скромную обстановку — старенькую на сетке кровать, круглый стол с белоснежной скатеркой и подтеки на потолке видать, давно этот ветхий барак ждет ремонта.

Тетка возвращалась. И снова уходила, вспомнив, что где-то нужно занавеску заштопать.

Тогда парнишка начинал думать об отце. Какой он у него добрый, сильный и геройский. С фронта весь в орденах пришел. И впервые за многие годы в этот вечер пятеро огольцов вдоволь ели хлеб, принесенный в солдатском «сидоре». А отец сидел рядом и то гладил всхлипывающую мать, то прижимал к себе ребятишек.

— Без тебя сыновья вон свихнулись, — жаловалась мать. — Колька вон меру картошки принес. Говорю: «Где взял?» Отвечает: «Заработал».

— И правда, маманя, — не выдержал Колька.

— Да какой из тебя работник, — не верила мать. — Украл небось из колхозного амбара, чай, гойдают возле него целыми днями.

— Говорю, мы помогали кладовщику амбар от мышей химичить, — обиделся Колька.

Отец положил ему руку на плечо:

— Погляди на меня, Николай, не химичишь ли ты сам-то?

Сахар застрял во рту