Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

месяце, но ребенок выжил. Блоковая, немка Мия, отнесла его в лазарет, чтобы ему сделали укол. Никто не захотел этого делать, поэтому немка вернулась в свой блок и бросила ребенка заживо в горящую печь». Эту историю подтверждает Кристина Новак (24467).

Польки называют упомянутую блоковую «Черной Мией», несомненно, из-за нашивки в виде черного треугольника. Ирена Янковска (22524), дочь полицейского, содержится в этом же бараке. Травмированная злодеяниями блоковой, Ирена клянется, что если выживет и однажды родит дочь, то сделает все, что в ее силах, чтобы она стала врачом.

Перемены в бюро трудовых ресурсов

Примерно с конца декабря 1942 года бюро трудовых ресурсов переживает серьезный кризис. Все началось с того, что Штеффи Кунке упала в обморок. Секретарши бюро, которые перевезли Rapportschreiberin в Revier для немок, сообщили, что Штеффи больна тифом. Маргита Швальбова не отходила от нее ни на шаг. «В бреду она называла имена своих лагерных сестер: “Номера, номера… Хильда отравлена газом, Эдит и Мария тоже. Иоганн и Вилли казнены”».

Штеффи Кунке выздоровела, но осталась отстраненной: ее глаза омертвели, а волосы поседели. В секретариате царил хаос. «Переклички были ужасно долгими, – говорит Ханка Шиллер, – и общее число женщин, выстроившихся в шеренги, никогда не совпадало с числом узниц в лагере. Секретарши регистрационного бюро были измучены криками и угрозами. Каждый день находили мертвых узниц в разорванных куртках с неразборчивыми регистрационными номерами». Ханка Шиллер также вспоминает: «Дрекслер кричала, указывая на тела: “Кто эта женщина? Кто может сказать мне ее имя?” Знавшие покойницу, отказывались сообщать. Ежевечерне Дрекслер была вынуждена делать в реестре запись: “двенадцать неопознанных тел”».

В середине января Штеффи Кунке умерла. Дрекслер пришлось назначить на ее место одну из заключенных. Но кого выбрать? И вот однажды секретарши немецкого, польского и еврейского происхождения узнают, что вместо Штеффи Кунке выбрана Катя Зингер, несмотря на трудности с немецким языком.

Катя – первая еврейка, занявшая столь важную должность.

Катя Зингер, песчинка в системе

Катя Зингер училась на курсах управляющих, когда ее арестовали эсэсовцы. Таким образом, направление ее учебы подходило для организации работы секретариата. Но она была еврейкой, хотя постоянно повторяла, что это не так. «Как только я попала в лагерь, я сразу поняла, что с нами произойдет», – говорит Катя.

Почему Дрекслер (с одобрения Мандель) назначила на высшую должность в лагере дочь народа, который эсэсовцы сжигали дотла? «Они обе считали, что я арийка или, может быть, Mischling».

Насколько мне известно, до нас дошли лишь три свидетельства Кати Зингер. Первое, подписанное ее фамилией в замужестве, Веленская[206], было записано в апреле 1957 года в пражском суде по делу Клауберга и посвящено опытам; второе было получено чешкой Сюзан Черняк-Шпатц (34042) и связано с Катиной работой в лагере; третье опубликовано Отто Краусом и Эрихом Кулькой в книге «The Death Factory»[207] («Фабрика смерти»). В нем она ничего не рассказывает о том, какое положение занимала в лагере, и просто описывает свою жизнь заключенной.

В первых двух свидетельствах отмечены небольшие расхождения. В первом Катя объясняет: «Отобранная для отравления газом, я стояла перед газовой камерой, когда меня случайно узнал учитель из Оломоуца. Он вызволил меня и назначил писарем в бюро трудовых ресурсов. Так я узнала о некоторых действиях доктора Клауберга». Отвечая на вопросы Сюзан Черняк-Шпатц, Катя Зингер сказала: «В Освенциме я узнала одного из эсэсовцев, одного из моих преподавателей с курсов управляющих в Оломоуце. Я заговорила с ним. Он начал с того, что дал мне пощечину, мою первую пощечину в Освенциме. Я не заплакала и надерзила ему в ответ. Только тогда он узнал меня. Когда у тебя обрита голова, никто не узнает тебя сразу. Он спросил: “Катерина?” Он кивнул и повернулся на пятках. Но я уверена, что это он мне помог. Через несколько дней меня повысили до ответственной должности». И она добавляет: «В момент создания в женском лагере царил такой хаос, что кто угодно мог получить должность Rapportschreiberin. Единственной моей проблемой было то, что я не говорила по-немецки. Но я подружилась с одной девушкой, Хелен Спитцер [Ципи]. Я сказала ей: “Послушай, ситуация катастрофическая, но если ты мне поможешь, мы, может быть, справимся”». Ципи подтверждает, что она согласилась помогать Кате, когда нужно будет обращаться к Мандель.

Закон молчания

На протяжении пяти десятилетий после Освобождения имя Кати Зингер не упоминалось, хотя должность, которую она занимала в течение полутора лет, сделала ее ключевым свидетелем происходящего в женском лагере. Но время от времени ее имя всплывало. На суде над Эйхманом Вера Фишер назвала имя Кати и должность, но израильский судья задал лишь один вопрос: «Она была еврейкой?» «Да», – ответила Вера Фишер. Судья не стал копать дальше.

В 1995 году Этта Циммершпиц упомянула о ней в Израиле, после чего снова замкнулась. Узнав, что еврейка занимала такую должность, журналисты забросали Этту вопросами. «Была ли она еврейкой? Каковы были ее обязанности?» Этте удалось отвлечь их внимание, просто сказав: «Увы, в этом году мы ее потеряли».

Замешательство Этты заинтриговало меня. Кто была эта Катя, о которой уже упоминала Вера Фишер? Где можно найти выживших, которые могли бы рассказать о ней? В итоге я обнаружила свидетельства трех полек[208], в том числе бесценные показания, данные в 1996 году участницей Сопротивления Ханкой Шиллер, в замужестве Паларчик. Этта с Ханкой были первыми, кто заговорил о Кате.

Четыре года спустя в разговоре с историком Джоан Рингельхайм Ципи упомянула о работе, которую она выполняла вместе с Катей, и добавила, что попросила Сюзан Черняк-Шпатц (34042) провести интервью с Катей Зингер. Встреча проходила в одном из гранд-отелей Праги. И Ципи гневно добавила: «Сюзан, как обычно, много говорила сама и мало давала высказаться Кате».

Почему же те, кто работал с Катей Зингер пятьдесят лет назад, решили заговорить о ней сейчас? В 2017 году, во время съемок фильма в Освенциме, я обратилась в музей за фотографией Кати Зингер. Снимок я получила, но архивариус счел нужным уточнить: «Это коллаборационистка».

Изучая три снимка, сделанные службой идентификации, я наткнулась на ряд нестыковок. Блондинка с завитыми щипцами волосами, со светлыми глазами и спокойной улыбкой, на фотографиях Катя изображена в белой блузке с отложным воротничком, черном платье в белый горошек и черной робе. Какого года эти фотографии? Они сделаны не в день ее прибытия в Освенцим. В показаниях Кати сказано, что ее обрили наголо. И мы должны ей верить. И почему на этих фотографиях нет надписи «KL Auschwitz», или «Jude», или номера Кати?

Позже я обнаружила фотографии польских узниц без номеров. Неужели Брасс забыл? Или это произошло по иной причине? Но эти три фотографии Кати, сделанные в лагере, свидетельствуют