Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

француженок. Читала она плохо, спотыкалась на именах. Ей решила помочь Мари-Клод Вайян-Кутюрье, свободно говорившая по-немецки: “Она говорит нам, что мы должны выстроиться в алфавитном порядке”. <…> Капо кричит: “Стоматологам выйти вперед!”». Даниэль Казанова (31665), 34 года, делает шаг вперед. Уроженка Аяччо, известная в Сопротивлении под псевдонимом «Гарнье», эта молодая женщина была дружелюбной и деятельной. В 1934 году она была избрана в руководство подразделения коммунистической партии для молодежи и основала «Союз молодых девушек Франции», организовала сбор средств в пользу детей Испании в 1936-м, а после того, как в 1939 году партию запретили, она устраивала подпольные встречи членов комитета и руководства. Даниэль попала в ловушку, расставленную французской полицией, когда принесла еду в убежище, в котором скрывались ее друзья Маи и Жорж Политцер.

Эдуард Виртс спрашивает ее с притворной вежливостью: «Не хотите ли возглавить стоматологическую клинику лагеря?» Даниэль Казанова кивает, радуясь возможности облегчить боль своих подруг по заключению. Ее не бреют и ведут в блок № 30[217]. Виртс, который продолжил изучать досье, назначил психиатра Аделаид Отваль (31802) в блок немецкой женской больницы. «Вы врач, вы мне нужны!» «Я не врач, я психиатр», – отвечает Хаутваль. Виртс только улыбается. Ей также не будут брить голову.

Француженки рассказывают заключенным, которые делают им татуировки, последние новости: немцы окружены под Сталинградом. Их капитуляция неминуема. После сауны француженок, одетых в полосатую униформу, отводят в карантинный блок, которым заведовала Магда Хеллингер. «Катя Зингер, Rapportschreiberin, попросила меня помочь француженкам выжить в польском холоде. Я не знала по-французски ни слова. Я ответила, нет, ради бога. Но Катя настояла: эти женщины – писатели, медсестры, врачи… Вы должны научить их выживать». Магда Хеллингер продолжает: «Когда я познакомилась с француженками, я спросила, говорит ли кто-нибудь по-немецки. Переводчиком стала Мари-Элиза Нордман (31687)»[218].

Хеллингер предложила проводить ежедневные занятия гимнастикой, чтобы научить женщин держаться прямо во время переклички. Магда вспоминает с полуулыбкой: «Девочки говорили: “Эта сумасшедшая Магда хочет просыпаться на полчаса раньше, чтобы заниматься спортом с француженками”. Но я была вознаграждена за это позже, в Равенсбрюке»[219].

Чтобы доказать Aufseherinnen, что их боевой дух не угасает, на следующий день француженки собрались на Lagerstrasse. «Мы танцевали, с трудом поднимая свои измазанные грязью башмаки», – вспоминает Аделаид Отваль.

Три дня спустя француженок фотографировали. Всех, за исключением Аделаид Отваль, Даниэль Казановы и Мари-Клод Вайян-Кутюрье, которой удалось получить работу на диетической кухне вместе с 40-летней Анни Блюмауэр. Эта кухня обеспечивала больных немцев белым хлебом и супом, обогащенным овсяной мукой. Еврейки и польки не имели на это права. Но баварская коммунистка Анни Блюмауэр, осужденная в 1940 году за антиправительственные высказывания, не собиралась ограничиваться ролью, отведенной ей СС, и приносила белый хлеб и овсяный суп в еврейские блоки. С лагерной фотографии на нас смотрит блондинка с короткой стрижкой и светлыми глазами.

Общая перекличка 7 февраля 1943 года

Цепочка шокирующих событий продолжилась для француженок, когда 7 февраля 1943 года[220] в Биркенау завыла сирена, сопровождаемая коротким пронзительными свистками Aufseherinnen. Общая перекличка! Евреи и неевреи должны снова бежать к лугу, к Wiese. Ханка Шиллер рассказывает о панике среди полек, с которыми общалась Катя Зингер. Им уже довелось пережить селекцию 5 декабря, они знали, какие опасности им угрожают. «Мы сходили с ума от страха. Но Катя Зингер сказала: “С вами ничего не случится. Я обещаю, что уберу ваши имена из списков”». Эта простая фраза говорит нам о двух вещах: о том, что Дрекслер еще не утвердила список Кати Зингер. И что Катя собирается воплотить свою задумку в жизнь: исключить из списков женщин, обреченных на газовую камеру.

Шарлотта Дельбо объясняет: «Было минус 18 градусов. На входе в лагерь висел градусник, на котором можно было увидеть температуру, когда проходишь мимо». Achtung! Построенные в пять рядов по двести человек в каждом, женщины стояли, словно окаменев. Приказы эсэсовцев, озвученные через громкоговорители, гулко отдавались в ледяном воздухе. «В тот день, – писала Шарлотта Дельбо, – снег искрился… Девушки топали ногами, терли друг другу спины, хлопали руками, чтобы не замерзнуть, смотрели на грузовики с трупами и живыми людьми, выезжающими из лагеря, где освобождали 25-й блок, чтобы отвезти груз в крематорий. <…> Гесс прибыл верхом, объехал построения, проверил, насколько ровно они стоят; как только он появился, все эсэсовцы принялись выкрикивать приказы, которые нельзя было разобрать».

Aufseherin Элизабет Хассе решила, что все делается слишком медленно. «Она сама села за руль и повела грузовик к газовой камере. Пока эсэсовцы обыскивали бараки, происходило массовое убийство», – рассказывает Ханка Шиллер.

В сумерках раздался свисток, возвещающий о возвращении в лагерь.

На Краковском процессе Элен Соломон (31684) показала: «Нам приказали вернуться в лагерь и бежать единым строем. Мы онемели от холода. Певица Алиса Витербо, у которой был деревянный протез, стояла рядом со мной. Я знала, что она не сможет бежать. Тогда мне казалось, что достаточно просто избежать ударов плетью. Я не знала, что на карту поставлена наша жизнь. Я сказала Алисе держаться за мою куртку, и что мы будем бежать так быстро, как только сможем. Едва мы миновали ворота, они принялись бить нас палками, поэтому мы побежали еще быстрее, но Oberaufseherin Мандель заметила, что Алиса цепляется за меня, и сбила нас с ног. Алису Витербо отправили в 25-й блок».

Число женщин, отобранных при селекции, вновь возросло. Но некоторые уже воспользовались своим шансом. Станислава Ковальская (30538), 29-летняя уроженка Радома, рассказывает: «Aufseherin СС Хассе выхватила меня из шеренги палкой и приказала бежать к слабым заключенным. Вся эта группа была окружена Aufseherinnen и капо, вооруженными дубинками, которые организовали заслон. Внутри него бурлила толпа. Некоторые умоляли выпустить их, другие пытались протиснуться. Вдруг одна из девушек-эсэсовок поскользнулась. Возникла суматоха, и мне удалось убежать в сторону блоков». В тот день погибла тысяча узниц. Алиса Витербо и тринадцать француженок были заперты в блоке № 25 вместе с сотнями евреек. Мари-Клод Вайян-Кутюрье свидетельствовала на Нюрнбергском процессе[221]: «Тут же была сформирована команда женщин, в которую входила и я, для сбора трупов, которыми был завален Wiese».

Жертвы блока № 4125

Двумя днями позже француженок отправили в 26-й блок. «Блоковой у француженок, – рассказывает Ханка Шиллер, – была ужасная Стеня Старостка, полька, судимая в Берген-Бельзене. Поскольку я говорила по-французски, а они не знали ни одного из основных языков лагеря, я пошла проверить, как они, и попробовать помочь им».

На процессе Старостка ответила: «Блок № 26 было контролировать труднее других <…>. Мне пришлось руководить преступниками, заключенными с зелеными треугольниками <…>. Мне приходилось бороться с ними».

Тем же вечером в блок вошла одна из капо с криками: «Тут есть химики и