Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

сыграть марши. Это была катастрофа. Звуки трех гитар, мандолины и скрипки были заглушены порывами ветра. Пронзительные крики капо перебивали барабанную дробь, и команды проходили через ворота беспорядочно, не в ногу. Мандель кричала, что это саботаж. Почему нашлось всего шесть плохих музыкантов, в то время как в лагере проживает тысяча женщин?

Вероятно, ситуацию вновь спасла Катя Зингер, заявив: «Решение есть. Когда-то евреи были выдающимися музыкантами». Мандель подавляет свою ненависть к евреям и спрашивает, как найти этих женщин. Ей спешат сказать, что все, что нужно сделать, – это обратиться к секретарям, которые регистрируют прибывающих женщин, к капо и Läuferinnen, которые бывают в карантинном блоке. Тех, кто придет, прослушает Зофья.

Поскольку еврейкам теперь разрешено присоединиться к оркестру, Ципи рассказывает Зофье, что играет на мандолине. Девушка понимает, что ее «работа» висит на волоске. Со дня на день эсэсовцы могут решить, что рисовать кресты на спинах новоприбывших – занятие, которое занимает у нее лишь несколько часов в день. Она знает, что находится во власти прихотей Мандель, которая может предложить ее работу одной из своих фавориток. Если Ципи хочет выжить, ей нужно заняться чем-то еще, сделаться незаменимой. Мандель приняла Ципи в оркестр и отправила их с Зофьей на встречу с Адамом Копичинским (25294), дирижером оркестра Освенцима. Ципи вспоминает: «Он отвез нас на склад “Канады”, откуда мы смогли забрать несколько инструментов».

Адаму пришлось развеять последние сомнения Зофьи, рассказав ей, что́ он будет репетировать после Освобождения: «Каждое воскресенье, в то время как пламя и дым поднимались из трубы крематория, мы играли перед виллой Гесса фрагменты опер, оперетт, маршей и танцев». Инструментов стало больше, но необходимо было найти женщин-музыкантов. Решение пришло с 37-м берлинском конвоем.

Оркестрантки из Нойендорфа

Транспорт, прибывший к пандусу 20 апреля 1942 года, заслуживает нескольких слов. В честь дня рождения фюрера гестапо решило подарить ему «Judenrein» – город без евреев. Оно выследило последних остававшихся евреев в столице и ее пригородах, собрало их вместе и посадило на поезд. В одном из поездов ехала воспитатель детского сада и музыкант, владеющая скрипкой и гитарой, 34-летняя Шарлотта Грунов, чей муж не переживет селекцию. Шарлотта не могла знать, что через два года после прибытия в Освенцим, 20 апреля 1945 года в лагере Берген-Бельзен разговор с ней продолжительностью 6 минут 50 секунд запишет журналист BBC, Патрик Гордон Уокер, который объезжал освобожденный лагерь и брал интервью у выживших. Она не знала, что ее голос будет путешествовать во времени и пространстве, даже когда она кричит: «Мы знали только, что когда выберемся отсюда, нам придется рассказать всему миру обо всем, через что мы прошли, иначе не сможем дальше жить».

В этом поезде ехали и другие юные девушки-музыканты. Они входили в группу немецких евреев, проживавших в Нойендорфе, одном из коллективных хозяйств (Harchara Landwerk), созданном общиной для подготовки к жизни в кибуце. Все они родились в светских семьях, члены которых считали себя скорее немцами, чем евреями, и даже исключительно немцами. Но, поскольку с приходом нацизма еврейской молодежи, исключенной в 1933 году из учебных заведений, запретили посещать сады, театры и кинотеатры, они обратили свой взор в сторону Палестины. Чтобы покинуть Германию, им нужно было получить паспорт и разрешение на выезд[231], которые власти Рейха выдавали неохотно. Время шло. Документы так и не выдали.

В 1941 году нацисты обнародовали закон, запрещающий евреям иммигрировать, и ввели принудительный труд. Еврейские фермеры оказались рабами Рейха. Мужчины работали в лесном и сельском хозяйстве, женщины – в швейных, трикотажных и гладильных мастерских. По вечерам все собиралась вместе, слушали музыку и стихи. Накануне депортации молодежь из Нойендорфа разрезала флаг организации на части, которые торжественно распределила между собой. «Каждый спрятал этот фрагмент в обувь, поклявшись восстановить флаг», – говорит их лидер. В Биркенау преподавателей отправляли в газовые камеры, а молодежь принимали в лагерь[232].

После регистрации девушек перевели в карантинный блок[233]. «В блок с криком: “Кто умеет играть на музыкальных инструментах? Кто умеет петь?” вошла капо», – рассказывает Хильде Грюнбаум (41912), 20-летняя уроженка Берлина. Хильде отозвалась. Ее отец, прозванный «королем суконщиков», владел магазинами льна. Он был депортирован в польский трудовой лагерь, а ее мать схватили, когда она пыталась продать на черном рынке собственные драгоценности. Оставшись один на один с миром, девочка-подросток обрела в Нойендорфе семью. Зофья Чайковская вручила ей скрипку и приняла в оркестр, несмотря на то что Хильде играла как школьница, со словами: «Главное – играть в такт! Это то, что нужно немцам, – ритм!» Зофья призывает ее приглашать подруг вступать в оркестр. «Скажи им, чтобы присоединились к оркестру, они не пожалеют». Хрупкая Сильвия Вагенберг (42021), 15 лет, и ее сестра Карла (42020), флейтистки из Нойендорфа, также были приняты в оркестр.

Понукаемая Мандель, Зофья Чайковская снова входит в карантинный блок с призывом: «Кто умеет играть на музыкальных инструментах?» Эстер Леви повторяет, что она пианистка. «Зофья Чайковская сказала мне: “Если ты умеешь играть на аккордеоне, я тебя возьму”. Я взяла инструмент. И заметила, что клавиши работают так же, как на фортепиано, что кнопки обозначают басы. Я сыграла Du hast Glück bei den Frauen Bel Ami[234]. И она приняла меня».

Эстер Леви (41948) настолько миниатюрна, что подруги прозвали ее Kümel, или «Кроха». Она родилась в эльзасском Сен-Луи, а выросла в Саарбрюккене. Ее отец, кантор синагоги и преподаватель религии в гимназии для девочек, настолько увлекался оперой, что назвал старшую дочь Тоской. Когда Саарбрюккен стал в 1935 году частью Третьего рейха, отец Эстер переехал в Ульм. В 1935-м Саарбрюккен вошел в состав Третьего рейха, отец переехал в Ульм. Его арестовали во время Хрустальной ночи и подвергли беспощадным побоям. Он хотел эмигрировать, но границы были закрыты; мать Эстер погрузилась в депрессию. В 1941 году родителей Эстер депортировали в Ригу, а сама она в возрасте 17 лет вернулась в кибуц Нойендорф. Через год гестапо приказало ей освободить квартиру родителей и даже прислало специальное разрешение на проезд в поезде. Два офицера гестапо поставили ее перед опечатанной дверью квартиры: «Можешь взять два одеяла, остальное должно остаться здесь». Эстер ответила, что ей нужны только фотографии, и она их получила. Но без рамок! «На этом все, – рассказывает она. Они отвезли меня на вокзал, и я вернулась в Нойендорф».

Эстер вместе с женщинами из оркестра попала в образцовый блок. «Там было чисто. Мы спали на кроватях. Но пайки были такими же». Зофья Чайковская отказалась действовать на стороне нацистов. Она постоянно повторяла: “Мы делаем то, что должны, и не более того”». Но Мандель это не устроило. Она хотела большего, она хотела лучшего.

Ханка Шиллер рассказывает: «Нам потребовалось много времени, чтобы