История Византийской Африки. От войн Велизария до гибели Африканского экзархата - Евгений Викторович Старшов

имеются клирики, которые получают рукоположение в Персиде и затем посылаются на остров; и здесь также множество христиан. Я плавал вдоль берега этого острова, но не высаживался на него. Однако я встречал некоторых из людей с него, говорящих по-гречески, которые приезжали в Эфиопию… То же в Эфиопии и Аксоме и во всей стране вокруг него; у народа Счастливой Аравии, ныне называемого омеритами, по всей Аравии… у нобатов[118] и гарамантов[119], в Египте, Ливии, Пентаполисе, в Африке и Мавритании – повсюду до самых Южных Гадейр церкви христиан и епископы».

Иллюстрация из «Христианской топографии» Козмы Индикоплова

Однако, согласно «Хронике» жиронского епископа Иоанна Бикларского (продолжателя Виктора Тонненского), обращение гарамантов в христианство произошло в 569 г. и было связано с заключением мира меж ними и Византией (здесь и далее фрагменты хроники Иоанна цитируются по переводу И.В. Дьяконова, размещенному на сайте «Восточная литература»[120]: «Гараманты, желая приобщиться к вере Христовой и заключить мир с Римским государством, просят об этом через послов и быстро добиваются и того, и другого»). Вывод, однако, о «непрочности» берберского христианства мы делаем не столько на основании одного этого сравнения (один случай – не правило, да и хронология всегда может хромать), сколько на свидетельстве выдающегося арабского средневекового историка Абу Зейда Абд ар-Рахмана ибн Мухаммеда ибн Халдуна (1332–1406 гг.) о том, что за первые 70 лет исламизации Африки некоторые племена берберов до 17 раз принимали ислам и отказывались от него. Вполне показательный пример, если применить его и к христианству. Его принимают, когда выгодно (или в условиях иначе неизбежного насилия), и столь же легко отказываются, когда меняется обстановка.

Но укорять одних мавров в коварстве, вероломстве и непостоянстве было бы по меньшей мере ошибочно, ибо византийское коварство тоже стало притчей во языцех, особенно если к нему примешивается алчность. Примерно такое сочетание отрицательных качеств в новом византийском начальнике Африки привело к очередным осложнениям, запись о котором нам оставил в своей «Хронографии» Иоанн Малала (ок. 491–578 гг.); также из нее читатель узнает о судьбе Куцины, верного помощника Иоанна Троглиты: «В январе месяце 11 индикта, когда проводились ристания, возничий Юлиан, упав, умер в ипподроме. В том же месяце маврусии захватили некоторую часть Африки. Экзарх этого народа Куцина обычно получал от римлян через [являвшегося по] временам архонта некоторое количество золота за то, что управлял народом мавров. Когда же прибыл Иоанн по прозвищу Рогафин и ничего ему не дал вопреки прежнему обычаю, но, напротив коварно его убил, дети этого Куцины восстали, мстя за отцовскую кровь. Напав на области Африки, они захватили некоторые места, убивая и грабя. Базилевс послал своего племянника Маркиана…» (560 г.) – к сожалению, на этом месте единственная сохранившаяся рукопись обрывается; добавим лишь, что упоминаемый Маркиан, на самом деле – Маркелл, брат будущего Юстина II (ок. 502–578 гг., правил с 565). Жюльен, относя события к 563 г., добавляет: «Пока он с армией прибыл из Константинополя, мавры успели опустошить страну, в которой не было почти никаких войск». Чем дело закончилось, можно легко предположить.

Между тем, в ночь на 14 ноября 565 г. Юстиниана не стало, и, вне зависимости от нашего к нему отношения, не будет преувеличением сказать, что вместе с ним ушла эпоха, ушла Римская империя, ибо возрождена она будет через кризисы и кровь Ираклием, уже как сугубо Греческое царство. Дж. Норвич написал хорошо и правильно: «Если бы смерть пришла к Юстиниану тогда же, когда она пришла к папе Вигилию, то вся Византия погрузилась бы в глубокий траур. Он восстановил империю в ее прежних границах; он вновь сделал Средиземное море римским озером, и он привнес по крайней мере подобие единства в христианский мир. Юстиниану исполнилось семьдесят три года, Феодора пребывала в могиле, и императору было самое время присоединиться к любимой жене. Но смерть решила заглянуть к нему только через десять лет, в течение которых он упорно отказывался делегировать свою власть, при этом не обладая уже ни способностью, ни охотой распоряжаться ею должным образом. Денег в казне было меньше, чем когда-либо; причем Юстиниан предоставил министрам распоряжаться ими так, как они считали нужным. Армия, в свое время насчитывавшая 645 000 человек, сократилась до 150 000[121], мощные пограничные крепости находились в заброшенном состоянии. Юстиниана теперь интересовали только состояние церкви и бесконечные теологические диспуты, которые служили для него – истинного византийца – и жизненным стимулятором, и родом отдохновения… Закончилась целая эпоха. Юстиниан был последним подлинным римским императором, занимавшим трон Византии. Дело не в том, что он весьма плохо изъяснялся по-гречески, – если верить Прокопию, – а в том, что его сознание было отлито в латинскую форму и он мыслил понятиями старой Римской империи. Юстиниан совершенно не осознавал, что империя уже представляла собой анахронизм; дни, когда человек мог обладать неоспоримой вселенской властью, ушли и не вернутся».

М.В. Левченко выразился кратко, но исчерпывающе: «Юстиниан оставил своим преемникам страшное наследие. Недаром его ближайший преемник Юстин II сошел с ума, не выдержав тяжести выпавшей на его долю задачи». Широко известны слова из его новеллы 566 г.: «Мы нашли казну разоренной долгами и доведенной до крайней нищеты, и армию до такой степени расстроенной, что государство было предоставлено беспрерывным нашествиям и набегам варваров». Действительно, по «всем фронтам» положение вскоре будет еще хуже, но нас интересует конкретно Африка.

Император Юстин II. Изображение на золотом солиде

О начале ее истории при Юстине II мы имеем сведения от Кориппа, столь хорошо уже знакомого читателю. Однако его перу принадлежит не только «Иоаннида», но и довольно интересный в историческом отношении панегирик новому императору. Расскажем немного, как он дошел до такой жизни. Успешно представив свою «Иоанниду» в Карфагене, он получил возможность (наверняка стараниями Троглиты и Афанасия) обнародовать ее и в Константинополе. Неизвестно точно, какую роль в этом сыграла его прославляющая режим поэма, однако Кориппу удалось «закрепиться» при столичном дворе в чине principis officium, чьи функции не совсем ясны, – предполагается, что он исполнял некие секретарские обязанности, возможно, при квесторе Анастасии, которому он посвятил особый панегирик, входящий в состав панегирика Юстину. Также весьма вероятно, что он имел дело с западными и родными североафриканскими делами, каковой вывод делают на основе того, что он упоминает в первой книге панегирика Фому – префекта Африки, и Магна, аудитора в Италии. Также панегирик свидетельствует о том, что во время его написания Кориппа постигли какие-то бедствия (не исключено, что создание панегирика как раз было рассчитано на то, чтоб привлечь к себе «высочайшее внимание» и таким образом поправить свои дела).