Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Бежал долго, затем пошел шагом. Даже не оглядываясь по сторонам. Солнце стало клониться к закату, когда он остановился. Находился он в совсем неизвестной ему местности посреди леса. Но ему было совершенно наплевать, где он находится и что с ним будет. Привалившись к дереву, Василий сполз по стволу и, усевшись на землю, попытался сориентироваться. Оказывается, он все время шел на юг, в сторону деревни.

Сидя под деревом, Василий вспоминал, как у них начинались отношения с Сардааной, какие письма она ему писала, как свадьбу справили. Затем вспомнилась мама. Наверное, она уже все знает. Как она там? И так вся больная, состарилась очень за последнее время. Что она о нем думает? Совсем слегла, наверное. Жалко ее очень. Повидать бы ее напоследок.

Поднявшись на ноги, Василий потоптался на месте. Куда пойти? Оставалась только деревня. Но ведь там его все равно ждут и могут поймать. Но идти было больше некуда. Тяжело переступая ногами, Василий вновь направился на юг.

Мавра все-таки накормила милиционеров. Расставила на столе снедь, разлила по чашкам чай и Семену сказала позвать их, а сама ушла в комнату. Сидя там, она слышала, как старый пытается их разговорить, желая разузнать, что они предпримут, если придет Вася. Но милиционеры как воды в рот набрали. Отвечали на вопросы Семена только кивками и двусмысленным мычанием. После чаепития старший сказал, что они будут находиться внутри дома и что незачем членам семьи без особой нужды выходить на улицу. Потянулись тягостные минуты ожидания неизвестно чего. В доме была тишина, даже телевизор никто не включал. Время от времени то милиционеры, то Семен садились к печке и, приоткрыв дверцу, потихоньку потягивали папиросу. Мавра, лежа на постели, беззвучно плакала. Незаметно подошло время вечерней дойки, и она, собрав остатки сил, поднялась с кровати и, выйдя на веранду, загремела ведрами. Семен вышел за ней следом:

– Погоди, Мавра, я помогу тебе.

Она только молча на него посмотрела и, взяв ведро, направилась в сторону хотона. Из дома следом вышел старший милиционер и направился за ними. Кое-как надоив полведра молока, Мавра спустила телят. Казалось, что коровы тоже чувствуют подавленное настроение хозяйки. Искоса поглядывали на нее, даже не брыкались. Вернувшись домой, Мавра вновь без сил рухнула на кровать. Дочка уже приготовила ужин, но, кроме милиционеров, никто не притронулся к еде.

Наступила ночь. Все спали.

Как обычно, Мавра проснулась рано. Вроде была отдохнувшая. Лежа в постели, она вновь пережила весь вчерашний день. Тягость душевная снова вернулась. Как-то он там? Жив ли, куда ушел, увидятся ли еще хоть раз? А как родители Сардааны? Старого отправить бы надо к ним. Наверное, Сардаану уже привезли. Как его примут – неизвестно. Еле сдержав слезы, Мавра постаралась переключиться на домашние хлопоты. Надо все-таки идти к коровам. Как всегда, тихо поднявшись с кровати, она постаралась, чтобы даже кровать не скрипнула, и тихо прошла в кухню. Милиционеры спали вповалку на диване. Осторожно открыв входную дверь, она вышла на улицу. День, как и вчера, начинался жаркий. Но сегодня яркое солнце и чириканье воробьев раздражало. Сосед уже был в загоне и, чтобы ему не попасться на глаза, Мавра как могла быстро прошла к своему хотону. Она запустила коров в загон, привязала каждую к своему стойлу. Подойдя к старшей корове, уткнулась головой в ее бок и вновь заплакала. Рядом никого не было, поэтому она могла спокойно выплакать свое горе.

Вдруг коровы встрепенулись, а старшая, к которой приникла Мавра, задрожав всем телом и выпучив глаза, вскинула голову. От неожиданности хозяйка тоже встрепенулась и стала оглядываться. Оставшееся прошлогоднее сено, застогованное в загоне, зашевелилось, и оттуда что-то начало вылезать. Мавра, испугавшись, стала отходить к калитке, когда из-под сена выпростался ее сын, Вася. От неожиданности у Мавры захолонуло сердце. Хватая ртом воздух, она кинулась к сыну. Встав на колени рядом с ним, она прижала его голову к груди и вновь заплакала. Василий молчал и только прижимался к матери, а она, всхлипывая, поглаживала его по голове и еще крепче к себе прижимала.

Посидев таким образом некоторое время, она отстранила его от себя и, держа за голову, постаралась вглядеться ему в глаза, которые Василий все время пытался отвести в сторону.

– Васенька, что случилось? Как так? Ты же ее так любил.

– Мама, не задавай больше вопросов. Я сам ничего не понимаю. Нечаянно получилось. Я бы никогда в жизни, слышишь, мама. Никогда на нее руку бы не поднял! Я хотел уток стрельнуть, ружье зарядил, а оно само стрельнуло. Неожиданно.

– Я верю. Верю тебе, сынок. Но люди не верят. В доме полно милиционеров. С автоматами. Они могут пристрелить тебя. Тебе надо сдаться. Выйти к ним без ружья.

– Нет, мама. Не могу. Нельзя мне сдаваться. Нельзя мне в этой жизни без Сардааны. Уйду я. Вот пришел еще раз с тобой повидаться, чтобы все тебе объяснить, чтобы ты меня не считала убийцей и преступником.

– О-ой, сынок, как же так? Жить ведь надо. Дальше жить. Пусть суд будет. Но ведь жизнь продолжится и восстановится.

– Мама, я очень проголодался. Хочу твои оладьи поесть со сметаной, чай с молоком попить. Сможешь сделать?

– Да, да, конечно. Я быстро. Никуда не уходи.

Взметнувшись с непонятно откуда взявшейся силой, Мавра кинулась к дому. Понимая, что своими хлопотами она разбудит милиционеров, решила все приготовить в летнем дощатом домике, где в жаркие дни затапливали печь. Хлопоча возле плитки, она время от времени поглядывала на входную дверь и на хотон. Очень торопилась, отчего все валилось из рук. Оладьи приготовились быстро. Она тихонько зашла в дом и беззвучно, откуда только силы взялись, взяла кастрюльку со сметаной и сразу пошла к хотону.

Василий, оставшись один, посидел некоторое время с закрытыми глазами, пытаясь представить себе Сардаану. Вспомнил ее смеющуюся и радостную в день свадьбы, вспомнил эту самую счастливую и длинную-длинную ночь, как она прижималась своим горячим телом к нему, как она шептала самые сокровенные слова и как они не могли уснуть до самого утра.

Слезы сами против воли набегали на глаза, застилали взор. Василий, ничего вокруг не замечая, плача, разул правую ногу, вытащил ружье из-под сена и приставил ствол к груди, затем большим пальцем ноги нащупал спусковой крючок и остановился. Стерев с глаз слезы, он оглянулся. Коровы мирно стояли и жевали свою вечную жвачку, чирикали воробьи, а небо было бездонно-голубым. И тут он услышал шаги матери.

Нога судорожно дернулась, и большой