Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

времени проверял у Димы пульс и давление. Когда давление более или менее стабилизировалось, он вытащил из вены иглу. Федя задал корма лошадям и, сидя на нарах, уснул. Водитель вернулся под утро и сообщил, что, как только рассветет, из Якутска должен прибыть вертолет санавиации, на котором Диму увезут в Якутск. С водителем прибыл участковый милиционер, который приступил к расспросам.

Вертолет прилетел около десяти утра. В качестве проводника в вертолете находился управляющий. Хирург сразу же осмотрел раненого и, убедившись, что состояние стабильное, тут же приступил к опросу Аркадия касательно того, какие меры он предпринял. Во время рассказа Аркадия врач, повидавший много разных ситуаций за время работы в санавиации, долго качал головой, чесал подбородок и с интересом поглядывал на фельдшера, а затем сообщил, что с таким никогда не встречался и даже не слышал про подобное, что Аркадий взял на себя очень большую ответственность, так как, действуя на свой страх и риск, нарушил все мыслимые и немыслимые стандарты лечения. Но затем перед отлетом он похлопал Аркадия по плечу и сказал, что тот очень талантливый медик и очень смелый человек.

Под конец своего рассказа хочу сообщить, что Дима вскоре выписался из больницы. В настоящее время он проживает в той же самой деревне. Черты характера и нрав изменить, конечно же, невозможно, но со временем Дима остепенился. Дружба его с Аркадием после случившегося еще более окрепла. Аркадий оставил работу фельдшера и занимался только своим домашним хозяйством, но жители продолжали называть его фельдшером. Они оба очень тепло и с уважением относились друг к другу до самой смерти Аркадия.

Камланием и крещением

На опушке леса недалеко от косогора алааса[99] весь закиданный снегом до самой земляной крыши, с прилепившимся к задней стене хотоном[100], ютился небольшой балаган[101], обмазанный коровьим навозом. Из трубы балагана, слепленной из глины и жердей, опоясанный обтесанным молодняком лиственницы, курился легкий дымок. Возле входа в жилище громоздилась большая куча дров, а с другой стороны двери высился в человеческий рост натасканный из озера лед.

Тяжелая дверь была обита коровьей шкурой, а ручкой служил корень лиственницы, закрепленный без гвоздей под поперечными планками. В балагане справа от входа располагалась печка – камелёк, сооруженный из глины и обитый тонкими жердинами и тоже опоясанный лиственничным молодняком, в котором весело потрескивали стоймя вложенные дрова. На завалинке печи находилась аккуратная кучка лучин, служившая хозяевам для розжига камелька и освещения балагана. Перед камельком на веревках, свитых из волос конского хвоста и гривы, висели недлинные шесты, на которых для просушки была развешана одежда. По периметру дома располагались лежанки, застеленные шкурами жеребят и лошадей, поверх которых были настелены постельные принадлежности из когда-то цветастого, но застиранного до бледности материала, часть которого хозяева, возможно, получили в наследство. Стол был круглый, на трех изогнутых в виде лошадиных ног с копытами ножках, изготовленный без единого гвоздя, а стулья, точнее было бы сказать – табуретки, были изготовлены из ивовых стволов, согнутых по углам и закрепленных ивовым лыком, а сверху обтянутые кожей. Единственный стул с высокой спинкой находился на изголовье топчана в левом дальнем углу и предназначался только хозяину. Стол был без скатерти и заставлен деревянной посудой и лишь несколько металлических изделий – чайник на пять литров, большая медная кастрюля, два подстаканника с вставленными в них деревянными стаканами выделялись из общей массы и, наверное, служили предметом гордости хозяев. На притолоках везде на деревянных колышках, вбитых в бревна, были развешаны вещи – одежда, обувка, разная посуда, нехитрый инструмент и много чего разного, что человека сопровождают постоянно и являются непременным условием быта. В стену, напротив входной двери, была прорублена дверь, ведущая в хотон. Дверь эта была раскрыта настежь и оттуда вместе с дыханием и ворочанием скотины, поступали тепло и запахи, которые сопровождают хозяев такого жилища всю жизнь с момента рождения до самой смерти. В оконную прорезь был вставлен лед, через который дневной свет в балаган почти что не попадал, но хотя бы подсказывал наступление дня и ночи. Во вкопанный в землю центральный столб в специально подготовленную щель была вставлена лучина, в колеблющемся свете которого поблескивали, как лакированные, закопченные до черноты стены жилища. Полы были сплошь застелены шкурами лошадей и коров, и только небольшая площадь возле двери и камелька чернела натоптанной землей.

Справа в углу под заячьим одеялом лежала молодая беременная женщина и тихо постанывала, время от времени переворачиваясь с одного бока на другой. А за столом устроились две в возрасте женщины, одетые в женские платья-халадаи и тихо между собой разговаривали.

– Мавра, ты думаешь мы правильно сделали, что послали Уйбаана за шаманом?

– Ну сколько можно хоронить детей? Не держатся у неё дети. Мрут. Сколько их уже родилось и померло. Вон, все там, на опушке лежат. Это же у неё пятая беременность и ни одного ребенка. Абаасы[102] всех прибирает. У меня всего двое детей не прижились, а двое ведь живы.

– Этот шаман очень дорогой ведь. Хватит того, что Уйбаан с собой повез? Вдруг ещё запросит, как сюда приедет?

– А куда деваться, придется заплатить, пусть камлает. Должен ведь помочь, раз такой дорогой.

– Но ведь ещё зиму надо пережить. Ребенок родится, еды много надо будет. Дочь надо будет хорошо кормить.

– Мясо и рыбу заготовили, должно до весны хватить, зайцы есть в лесу, их будем ловить. И скоро коровы телиться начнут. Молоко будет. Только хлеба нету. Сама знаешь в прошлом году неурожай был. Но ничего, выживем. Голодать особо не будем.

– Погоди, а батюшка что скажет? Ты же к нему собралась ещё. Ребенка крестить же хочешь. Шаману же это не понравится. Ой, как страшно!

– Тихо! Никому не говори! Пусть помогают. Батюшка и шаман, если Танара[103] и духов попросят, плохо будет, что ли? Они же будут жизнь просить для ребенка. Шаман изгонит нечистую, а батюшка Танара о жизни попросит. Что плохого?

– Ой, аньыы[104], аньыы ведь. Нельзя же к Танара и к духам одновременно обращаться.

– А я и батюшке не скажу про шамана, – прижимая к губам указательный палец, сказала Мавра, – и ты никому ни слова.

– А с дочерью говорила об этом? Вдруг ей не понравится? Она же крещеная.

– Все мы крещеные. Но ты же помнишь, что после батюшки мы все ходили к шаману. – Голос Мавры перешел на шепот. – Ведь живы ещё. Жизнь-то хуже не стала, хотя