Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Хозяйка, а где хозяин, что не заходит?

– Идет он уже, коней, наверное, распрягает. – И, выглянув во двор, крикнула: – Уйбаан, поторопись. Тебя требуют.

– В общем, так. Есть, чувствую, что есть. Абаасы у вас завелся, поэтому дети все помирают. Хозяин сказал, что четверо детей уже умерли. Это так?

– Да, да, – прижимала к себе голову дочери, зажимая другой рукой от страха себе рот Мавра, – совсем не выживают.

– Камлать буду. Приготовили угощения духам?

– Да. Уже все приготовлено. Вот они, на завалинке камелька.

– Поди принеси мои вещи, – обернулся к помощнику, – и овчину принеси.

Кутуруксут выскочил в дверь, и тут зашел Уйбаан. Остановившись в дверях, комкая в руках шапчонку, он ничего не понимающим взглядом оглядывал присутствующих. Остановив свой взгляд на жене, кивнул головой, словно спрашивая, но та помахала ладонью возле губ, мол, не спрашивай ничего, молчи.

Маруся бочком-бочком придвинулась к подруге и её дочери и уселась в изголовье топчана, куда свет от лучины почти не проникал.

Кутуруксут вернулся быстренько и стал раскладывать вытаскиваемые из мешка вещи на хозяйский топчан. Последним вытащил одеяние, сшитое из кожи жеребенка, сплошь обвешанное металлическими предметами, напоминающими изображение птиц, солнца и луны, колокольчиков круглых и плоских и других предметов, с бахромой по низу и по рукавам. Затем постелил на полу овчинную шубу и поверх положил квадратный кусок шкуры жеребенка. Всё это время шаман сидел молча, с закрытыми глазами, ухватив себя кистями рук за колени и покачиваясь взад и вперед. Помощник взял в руки бубен и обтер его тряпицей, при этом держал бубен очень осторожно, стараясь, чтобы ни один звук не прозвучал, и положил его на овчину, затем обтер тряпицей колотушку и тоже осторожно положил на шубу. После того как шаман поднялся со стула, он помог надеть одеяние, застегнул её, завязав тесемки, и осторожно отошел в сторону. Шаман сам взял с лежанки головной убор, сшитый из кожи с головы жеребенка, с сохранившимися торчащими ушными раковинами и надел, отчего на миг его голова напомнила голову лошади.

Все это время присутствующие молча смотрели на его приготовления.

– Смотрите все. Я буду глотать эти иголки, затем без вреда для себя я их вытащу.

С этими словами старец, как обращались обычно к шаманам, стал засовывать в рот иголки с просунутой в них ниткой и совершать глотательные движения. Держа в правой руке конец нити, он высунул язык и, широко открыв рот, стал показывать всем пустой рот, обрамленный редкими с кариесом зубами.

– Уаай, он же все их проглотил, – ужаснулась Мавра, пытаясь что-либо разглядеть в открытом рту старца.

Фекла, позабыв про все свои боли, из-под рук своей матери одним глазом тоже смотрела на шамана. Уйбаан, так и не усевшийся, также продолжая мять в руках шапку, пригибаясь, широко открытыми глазами пытался тоже что-нибудь углядеть. Хотя свет от лучины был совсем слабый, но всем было явственно видно, что заправленная в иголки нитка уходит глубоко в горло шамана.

Закинув голову вверх, шаман стал осторожно вытягивать нитку. Сперва появилась одна иголка, затем вторая и третья. Кутуруксут тут же подхватил их и всем стал демонстрировать, подходя к каждому. Мавра, посмотрев их вблизи, воскликнула.

– Они же посинели. Я видела, они совсем белые были. А теперь посинели.

– Да. Я тоже видела! – воскликнула Маруся. – А почему посинели?

– Они там, в утробе старца, закалились. Поэтому такой вид у них стал. Когда металл закаливают, они ведь синеют, – громким шепотом разъяснил помощник.

– Скажите, о чем просите, хозяева и ты гостья, – оглядывая всех, спросил старец.

– Я ни о чем. Ни о чем не прошу. Я пришла помогать в родах, – пролепетала Маруся, – мне ничего не надо.

– Старец, а у нас беда. Уже четверых детей похоронили. Не держится дитя у нас, помоги. Будь нам солнцем и луной. Отплатим чем сможем.

После этих слов шаман подошел к камельку и из приготовленного Маврой угощения выбрал топленое масло и оладьи. Тихонько что-то приговаривая, сперва положил оладьи в огонь, затем подлил масла. Немного поглядел, как огонь принялся за угощение, и вернулся к своему месту.

Обведя всех сверлящим душу взглядом, старец приподнял с овчины бубен и колотушку. При каждом его движении прикрепленные на одежде изделия издавали тонкий металлический звук. Подняв руки с бубном и колотушкой вверх, шаман глубоко вздохнул, затем, опуская руки, с шумом выдохнул и ударил колотушкой в бубен. У всех сидящих в балагане после первого звука бубна по телу побежали мурашки и зашевелились волосы. Каждый невольно съежился от исходящего из груди шамана глухого, похожего на песнопение, со своим непонятным окружающим ритмом звука, сопровождаемого металлическим звоном и ударами бубна, при свете единственной лучины, отражающейся на закопченных черных стенах балагана.

Старец начал камлание не спеша, приплясывая на месте с закрытыми глазами и иногда кружась вокруг себя. Время от времени ускоряя или замедляя ритм бубна и усиливая или принижая свой голос. Спустя некоторое время он уселся на свой квадратный лоскут кожи, скрестив ноги, и продолжил камлание сидя, раскачиваясь, что-то глухо напевая себе под нос и время от времени ударяя в бубен.

Иногда наступала темень, если Уйбаан не успевал зажечь другую лучину, увлекшись камланием, тогда происходящее приобретало неземные, нереальные оттенки. Тени присутствующих, отражаясь от пляшущих огней камелька, то увеличивались, то уменьшались и в сочетании со звуками камлания наводили трепет, страх и ужас одновременно. Все три женщины, прижавшись друг к другу, с расширенными от страха глазами смотрели на происходящее. Даже кутуруксут сидел, зажавшись от испуга, приподняв ноги на лежанку.

Действо продолжалось долго. К концу камлания шаман начал успокаиваться, движения стали медленней и спокойней, раскачиваться перестал и только головой вертел в разные стороны. В конце, выдохнув воздух опустил голову с закрытыми глазами на грудь и долго так сидел. Выждав некоторое время, помощник тихо подошел и из рук старца забрал бубен с колотушкой. Все сидели и молча ждали.

Первым нарушил тишину сам старец. Поднял голову и попросил воды. Уйбаан деревянным хамыйах[108] подал ему воду из кожаного бурдюка.

– Был я в нижних мирах, пообщался с духами верхнего мира. Тяжело было. Но всё будет хорошо. Нужно, чтобы роженица рожала в хотоне. И, как только родится ребенок, нужно будет его уложить на лопату для навоза и бросить в окно. Там надо будет его поймать и сразу увезти в другое место, в другую семью. И он там должен будет воспитываться до девяти лет.