Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Всевышний обязательно поможет. А вы крещеные?

– Да, да. Мы все крещеные. Вот смотрите у всех у нас кресты, постоянно носим, и икона дома есть, молимся как можем, – выпростав из-под одежды нательный крест и оборачиваясь к своим, запричитала Мавра. – Покажите все свои кресты.

Все суетливо стали расстегивать одежду и показывать нательные кресты.

– Ну, ну, это излишне. Знаю, вижу. Хотя болею, точнее, болел, но с помощью старца, как видите, поднялся на ноги, а таинство проведу. Будет сегодня у вашего сына имя. А имя какое дадим? По церковному календарю?

– Как скажете, отец Евлампий. Но нам бы хотелось, чтобы имя защищало ребенка. Четверых детей мы похоронили, – всплакнув, Мавра обернулась к дочери.

– Ну хорошо. Есть для вашего ребенка имя. Редкое имя. Оберегать будет вашего ребенка всю его жизнь. Но немного несозвучное. Если согласитесь, конечно.

– А какое, батюшка?

– Имя-оберег. В старину пользовались этим именем. В особых случаях. Смертин – это имя.

– У-ай! Это же смерть.

– Нет, неправильно понимаешь. Уж поверь мне, раба божья. Это имя-оберег. С древних времен это имя пользовали для защиты дитя от нечисти.

Мавра обернулась к своим с вопросительным взглядом. Маруся сидела, уткнувшись, не поднимая головы. Фекла, соглашаясь, кивала головой, а Уйбаан, пожимая плечами, согласно кивнул.

– Согласные мы.

– Ну и хорошо. С Богом. Идите в церковь. Я туда подойду.

Вот так закончилась история со спасением ребенка. Смертин Иванович после прожил долгую и счастливую жизнь, а Фекла с Уйбааном впоследствии нарожали много детей. Все они после революции получили образование и продолжили свой род.

Хозяйка таёжной реки

Ожидаемый холодок пробежал по спине, как всегда, неожиданно, отчего Сергей, сидя в седле, резко выпрямился и оглянулся по сторонам.

Лесная поляна, на которой располагалось старинное стойбище, была покрыта свежевыпавшим снегом. Белоснежное покрывало нигде не было примято – ни единого следа, ни единой ямочки. И только один старый ворон, уместившийся на покосившейся сэргэ – коновязи, вертя головой и что-то мурлыча или ворча на своем вороньем языке, нарушал идиллическую картину тихого, спокойного осеннего дня, наступившего после обильного ночного снегопада. Каждый охотник почитает эту птицу. Не зря говорится, что, если родится мальчик, ворон радуется. Охотники всегда от добытого зверя оставляют угощение воронам и считают его хозяином местности. Он, как и любой местный житель, в теплые края не улетает, так же переживает холода, голодает и даже свадьбы играет и яйца откладывает в самые морозы.

Сергей дернул повод, отчего конь послушно остановился и так же, как и хозяин, вытянул голову и застыл, прислушиваясь к окружающему. Только уши время от времени поворачивались то в одну, то в другую сторону. Вытягиваясь в седле и дыша приоткрытым ртом, Сергей снял шапку и старался уловить хоть какой-нибудь звук. Низкое небо в облаках поглощало всё. Такая тишина бывает только поздней осенью после отлета птиц. И порой кажется, что всё вокруг вымерло, остановилось, спряталось. Но сколько ни слушай, вряд ли кто-то себя выдаст лишним шумом.

Уже сколько лет он ездил по этой тропе, но каждый раз он чувствовал чье-то присутствие, но никогда никого не видел и ничего не слышал. Он знал со слов стариков, которым тоже кто-то в свое время рассказал, что на этом стойбище жила девушка по имени Прасковья, которая погибла в молодом возрасте. А как погибла, никто и не знает. Ходили разные слухи. Рассказывали, что погибла она от чьих-то рук. Возможно, даже от рук близких людей. Но никто не знал, да и не мог знать из ныне живущих, как она выглядела при жизни. Сергей полагал, что часто приходящая к нему во сне в охотничьих избушках девушка, – это и есть Прасковья. В его снах она всегда была одета в старинную якутскую одежду, длинные волосы были заплетены в косу. Что зимой, что летом одежда не менялась. Всегда была молчалива и ни о чем не говорила с ним. Но иногда даже улыбалась.

Стараясь смотреть только искоса на старый, завалившийся балаган-избушку, в котором, по рассказам, проживала до своей смерти эта девушка, Сергей оглядел поляну и, немного выждав, пятками поддал коня.

Охотничьи угодья Сергея располагались по обоим берегам небольшой таежной речки протяженностью более ста километров. Ранее в этих местах охотился его отец, затем старший брат, а теперь тут обосновался он, организовав небольшую эвенкийскую общину, хотя ни одного оленя ни у него, ни у других участников общины не имелось. Но ведь и охота на пушного зверя, да и вообще охота сама по себе тоже была традиционным занятием эвенков. Этим и прикрывались. В прошлые годы многочисленные стада оленей были главным объектом приложения усилий жителей родного села. А сейчас, как и везде, в общем-то, народ стал искать более легкие пути и стал отказываться от исконных занятий, потому и оленей совсем не стало. Только старики и держат эту живность, приговаривая, что эвенк без оленя не эвенк. К тому же незаметно успело вырасти поколение лентяев, совершенно не желающих работать и выживающих только за счет пенсий родителей. Такие размышления часто навещали Сергея. Делился он этими размышлениями только с женой. Сам он мечтал завести оленей, но где деньги взять? Помощь государства только на словах и там, где не надо на деньги тратиться. Угодья дали, и на том спасибо. Хотя что эти угодья? Тайга и раньше была, и каждый эвенк ни у кого не спрашивал, как и где в тайге жить. Кочевали везде и без документов, а сейчас туда не суйся, сюда не ходи. Раздор только вносят эти документы. А зверя с каждым годом все меньше и меньше. Пушнину совсем мало стали покупать, и то за бесценок. Всё время кивают на аукционные цены. Вон же, у людей молоко покупают и к стоимости ещё и деньги доплачивают. А тут совсем тупик. Выживать только приходится, а добудешь лишнего сохатого – грозятся в тюрьму посадить. С рыбой то же самое. Приезжают из крупных городов с уже выкупленными квотами и лицензиями и рыбачат сколько им заблагорассудится, а местным за лишний хвост тоже тюрьмой грозятся. Вон в прошлом году осудили одного местного рыбака к очень крупному штрафу за добытых осетров. К тому же ещё не дозревших до икряности. А в этом году этот мужик руки на себя наложил. Говорят, от безысходности.

Такие рассуждения часто навещали Сергея, да и не его одного. В избушке или в кухне дома порассуждают, повозмущаются – и