Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Благодаря этой сакрализации постепенно был создан настоящий культ личности. Перон и Эвита позиционировали себя не только как политических лидеров, но и как воплощение аргентинского народа и, следовательно, нации. Таким образом, перонизм приобрел более выраженный народный тон, чем иригойенизм: каждые выборы представлялись так, будто выбор стоял между защитой нации (голосование за перонизм) и поддержкой «оппозиционеров», представлявших консервативные, либеральные и социалистические интересы, которые считались непатриотичными и, следовательно, лишенными всякой легитимности. Быть против Перона означало быть против трудящихся и Аргентины. Это послание насаждалось не только сверху. Народные классы успешно стали политическим субъектом, поэтому неудивительно, что они чувствовали – «народ» неразрывно связан с Пероном. И поскольку в эти годы государство впервые сделало свое присутствие ощутимым в жизни низших классов, особенно в более отдаленных районах, возможно, для многих сама государственность стала неотличима от фигур Перона и Эвиты. Народные классы устанавливали между собой и с лидерами движения мощные и устойчивые эмоциональные связи.

Дискурс государства в эти годы был ярко выраженным националистическим и антиимпериалистическим. Но это не был ксенофобский или элитарный национализм, как у некоторых правых групп. Фактически, возможно, для того, чтобы избавиться от ярлыка «нацистский фашист», который навесила на него оппозиция, Перон был особенно благосклонен к еврейской общине, и в 1949 году Аргентина одной из первых стран в мире признала Государство Израиль. Он также не отверг пантеон героев, созданный Митре, и не принял культ Росаса, предложенный ревизионистскими интеллектуалами, на которых мало обращали внимание (некоторые присоединились к движению, в то время как другие были его противниками).

Скорее, это был народный национализм, похожий на тот, что культивировали распавшиеся FORJA, большинство членов которых присоединилось к перонизму. Национальное величие ассоциировалось с защитой достоинства рабочего, символической фигуры Новой Аргентины, которую, как утверждал Перон, он строил. Олигархию критиковали за прошлое как эксплуататорскую и паразитическую группу, сосредоточенную на иностранных интересах, но в то же время ее моральное перевоспитание и реинтеграция в организованное сообщество предлагались как вполне возможный вариант.

В этой неантагонистической классовой борьбе перонистский дискурс был тесно связан с ценностями и ви́дениями, которые предлагала массовая культура предыдущих десятилетий. Фактически перонизм не внес никаких решительных изменений в этом отношении: скорее, он опирался на эту культуру и эксплуатировал ее политический потенциал. Помимо прочего, Перон стремился максимально ассоциировать себя с фигурой гаучо, и в своих речах он часто использовал отсылки к эпической поэме Хосе Эрнандеса «Мартин Фьерро».

Тон послания Перона колебался между критикой богатых и обещаниями классовой гармонии. Задача возвеличивания рабочего была связана не с устранением социальных иерархий, как это было в левых воззрениях, а с предоставлением рабочим доступа к благосостоянию и респектабельности, которыми до этого момента пользовались только обеспеченные классы. Но помимо намерений Перона, в эти годы существовали проявления антагонизма и борьба за признание простых людей, которые оказались весьма разрушительными для идеалов гармонии. Ничто не иллюстрирует это напряжение лучше, чем текст «Перонистского марша». В нем сохранилась фраза из послужившей вдохновением более ранней песни группы рабочих, «борящихся против капитала»[172], – источник неудобств для Перона.

Даже без намерения лидеров вторжение перонизма также оказало влияние на социальные иерархии и ценности, которые элиты насаждали с XIX века. Массы привнесли в движение ряд черт из жизни низших классов, которые никогда ранее не присутствовали в аргентинской политике. Внезапно все, что было невидимым, что замалчивалось или подавлялось доминирующей культурой, всплыло на поверхность и, что еще хуже, стало политическим.

17 октября 1945 года бедные мужчины и женщины, жившие на окраинах Буэнос-Айреса, заполонили город. Они пришли в потрепанной одежде, грубые и потные, вопреки всем правилам вежливости резвясь на площадях на виду у всех, охлаждая ноги в общественных фонтанах. Сам факт того, что площадь Мая и другие части центра города заняли бедные и презираемые люди, стал политическим жестом.

Такое же вызывающее отношение выказывалось и к другим доминирующим стандартам респектабельности и «порядочности». Годами беднякам приходилось слушать проповеди о чистоте и надлежащей одежде. Они терпели рекламу, которая демонстрировала тела и одежду, которые не были и не могли стать их собственными. После событий 17 октября антиперонисты указывали на одежду некоторых демонстрантов как на признак их причастности к низам и начали пренебрежительно отзываться о descamisados (безрубашечниках), которые маршировали по городу.

Но перонисты быстро присвоили это выражение и придали ему положительное значение. Отсутствие одежды стало символом действительно народной природы движения. Сам Перон ласково называл своих последователей своими безрубашечниками. Даже принадлежность к chusma maloliente (вонючей черни) некоторые перонисты воспринимали с гордостью, среди них – поэт Хуан Оскар Понферрада. Mis grasitas (мои любимые отщепенцы – от слова, означающего одновременно «вульгарный» и «грязный») – так Эвита обращалась к самым бедным, в очередной раз переворачивая оскорбление и превращая его в политический вызов «чистоплотности» тех, кто их презирал.

Образование также было полем битвы. В 1945 году студенты, ученые и интеллектуалы с позиции авторитета, который давала им наука, выступили против Перона, которого обвинили в манипулировании своими последователями, используя их «недостаточную образованность». В ответ ряд перонистов придумали знаменитый лозунг «Alpargatas sí, libros no»[173]. Во время событий 17 октября в Ла-Плате и Кордове прошли демонстрации враждебности по отношению к университетам. В последующие годы в перонизме будут и другие проявления антиинтеллектуализма.

В определенной степени идеалы респектабельности также поставили под сомнение. Молодые перонисты наполнили движение праздничным, непочтительным и грубым духом, подчеркнутым карнавальным маршем барабанов во время демонстраций. А какое положение постепенно заняла Эвита? Незаконнорожденная дочь и актриса (не «респектабельная» профессия в то время), она, в довершение всего, жила с Пероном, не будучи замужем за ним. Одно ее присутствие было постоянным вызовом традиционным ценностям и, следовательно, источником раздражения для одних и восхищения для других.

Своими действиями простые люди также политизировали вопрос этнического происхождения и цвета кожи. Внезапно в европейском городе Буэнос-Айресе стало возможно услышать, как люди говорят на «кечуа или гуарани», как с удивлением отметила газета Clarín в 1945 году, или мог появиться «рейд» колла с севера. Cabecitas negras (маленькие черные головы) – так «респектабельные» люди презрительно окрестили все эти неожиданные проявления и, как следствие, всех перонистов. Однако перонисты еще не защищали свою «коричневость», не говоря уже о том, чтобы идентифицировать себя как cabecitas (это произойдет только в 1955 году).

Самоутверждение аргентинцев, которые не видели себя в образе белой и европейской Аргентины, оставило интересное наследие на уровне популярной и массовой культуры, в которой ви́дение аргентинского народа, неявно отличающееся от ви́дения правительства, уже было представлено ранее. Интересный пример можно найти в музыке. Танго, которое лишь незадолго до этого достигло своего золотого века, в конце 1940-х вступило в фазу медленного упадка,