Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Боюсь, брови мои взлетели аж до пробора.

– С какой стати?

– Но я же вам всё рассказала! Я не Эльза, я Наталья. Неужели вы не убедились, что я здесь ни при чём, этого человека почти не знаю, и вообще… В конце концов, если надо, я могу явиться на допрос в любое время. Только скажите, куда. А сейчас я устала, мне плохо и, простите, мне очень надо в клозет. Не могу же я при мужчинах… – Она молитвенно сложила руки на груди. – Я умоляю вас! Всё, что угодно, только не тюрьма! Я её так боюсь! Там, наверно, бегают крысы!..

Бабушкин вдруг поднял голову, и я увидел его искажённое лицо.

– Крыса боится крыс? Оригинально! – пробормотал он.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Вскочив, Бабушкин сильно ткнул своего охранника скованными руками под дых. И когда тот с коротким криком согнулся пополам, вырвал из кобуры на поясе револьвер. Алексей бешено рванулся к поручику, но – не успел.

Бабушкин выстрелил себе в голову.

– Бож-же мой… – пробормотал разогнувшийся городовой, крестясь.

Шумно упав на пол, труп уткнулся в женские ноги головой. Вернее, тем, что от неё осталось после выстрела в висок.

Наступившую тишину взорвал душераздирающий визг Капустиной. Вскочив с дивана, она отбежала подальше от натёкшей крови и мозга.

– Дурак, сумасшедший! – вопила она, брезгливо пытаясь вытереть забрызганные ботинки свисавшей до пола оконной шторой.

Как же я хотел в этот миг её ударить! Наотмашь, сильно, больно…

Тело поручика накрыли простынёй, и один из городовых побежал в ближайшую больницу за труповозкой. Двое других, взяв Капустину под руки, повели вниз, где ждала конвойная карета. Господи, как она не хотела идти, как пыталась вырваться из рук полицейских, как невнятно рычала что-то с ненавистью и угрозой… Стоя у окна, я провожал Наталью-Эльзу взглядом. Уж она-то расскажет всё. Заставим. С такой стесняться не будем. Не справлюсь я, подключится Соколов, Подшибякин… да хоть чёрт с рогами, но заговорит!

– Трогай! – крикнул городовой кучеру.

Карета покатилась, неторопливо набирая ход.

В этот момент я вдруг увидел, что от стены соседнего дома отделился чей-то тёмный силуэт. Человек взмахнул рукой, и в сторону кареты что-то полетело. А мгновением позже раздался оглушительный взрыв. Следом улицу озарил яркий сполох огня. Оконное стекло разлетелось на осколки, пощадившие меня чудом.

Вслед за взревевшим Подшибякиным я выскочил из дома.

Разбросанные обломки конвойной кареты пылали. На земле с истошным ржанием бились раненые лошади. Рядом с ними, пытаясь подняться, стонал окровавленный кучер. Внутри остатков кареты неподвижно лежали три человека – двое городовых и Капустина. Взрывом у неё снесло пол-лица. Пышные белокурые волосы догорали.

Фарфоровая красота разбилась вдребезги.

3

Следствие, рванувшее было вперёд, снова оказалось в тупике. Многообещающая операция по задержанию Бабушкина с Капустиной провалилась самым неожиданным и трагическим образом.

Наблюдение за женщиной установило, что пять дней назад она вновь пришла к поручику поздним вечером и на этот раз осталась до утра. Объяснить это можно было только любовным свиданием. Кстати, стало ясно, почему несколько дней назад Капустина пришла намного раньше курьера с саквояжем. Видимо, до визита гостя парочка хотела заняться личной жизнью.

В общем, пришла мысль задержать обоих прямо во время свидания. Для этого были все резоны. К Бабушкину скопились вопросы насчёт знакомства с Маркиным, насчёт лжи о нездоровье и тайной поездки в Сарепту, наконец, о саквояже с его содержимым. С Капустиной было ещё интереснее. В ответ на запрос о ней и бабушке Тюкиной Рязанское полицейское управление сообщило, что женщин соответствующего возраста с такими именами-отчествами-фамилиями в Рязани за последние годы не существовало.

Оставалось выследить, когда Капустина вновь придёт на свидание к поручику. Несколько дней мы с Алексеем и Подшибякиным допоздна сидели в управлении. Соколов, подвернувший ногу, временно выбыл из строя. И вот наконец в один из вечеров к полицмейстеру ворвался запыхавшийся филёр, сообщивший, что, как он выразился, «дамочка припёрлась». Наша тройка вскочила в экипаж и в сопровождении городовых с конвойной каретой ринулась к дому купца Шишигина.

Ну а что было дальше, уже известно…

Излишне говорить, что ночной взрыв переполошил весь город. Царицынские газеты подняли крик, требуя от управления полиции скорейшего расследования и отчёта перед горожанами. Читая колючие заголовки, Подшибякин наливался багрянцем. Остен-Сакен, пригласив полицмейстера и меня, допытывался, связан ли взрыв со следственными действиями по делу Данилова. А когда выяснилось, что да, связан, выразил кроткую надежду, что в ходе дальнейшего следствия город всё же уцелеет.

Говоря о тупике, я имел в виду, что Бабушкин и Капустина мертвы, а Маркин упёрто молчал – сочинил жалобу прокурору и на допросах лишь истерически твердил, что честного человека обидеть легко. Что касается задержанной бабушки Тюкиной, то она активно симулировала старческое слабоумие. Мол, с головой у неё плохо, ничего не помнит и слабо соображает. В Царицын её привезла Наташа, обустройством и оформлением необходимых документов занималась она же, поэтому все вопросы к ней.

Я показал Тюкиной ответ из Рязанского полицейского управления и спросил в лоб, откуда женщины прибыли в Царицын. И зачем надо было врать насчёт проживания в Рязани. В ответ на это Тюкина радостно сообщила, что, дескать, в вашем трактире мне нравится, всюду чисто и пахнет приятно, а принеси-ка ты, милый человек, пару чая и баранок помягче, зубы – вот беда – уже не те. Словом, натуральный маразм. Если бы я не разговаривал с ней во время знакомства и не отметил тогда ясный ум и твёрдый характер, впору было поверить.

Такие дела…

Часть немецких щупальцев, включая официанта из ресторана «Столичных номеров», мы обрубили. Однако местонахождение головы оставалось тайной за семью печатями. Монкевиц, которому я в очередном телефонном разговоре доложил ситуацию, призвал не расслабляться. «Надо искать резидента, – напомнил он жёстко. – Пока он на свободе, угроза диверсии сохраняется в полной мере. Тем более, что…» – «Что, Николай Августович?» – «Война не просто рядом. Она, считайте, уже здесь. Стало быть, все шпионские сети приведены в готовность номер один. А покойный Майер прямо связывал катастрофу в Царицыне с началом войны…»

Монкевиц был прав. Газеты наперебой вопили о том, что после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо невыполнимый ультиматум. Сербия апеллировала к России. Император Николай тщетно пытался умиротворить агрессивных австро-венгров, поддерживаемых Германией. Срок ультиматума истекал, и было ясно, что ком драматических событий катится с нарастающей скоростью. А значит, царицынская катастрофа, обещанная Майером, становится всё ближе.

Я держал ежедневную связь с