Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

– Боюсь, что может, Николай Трифонович.

Подшибякин хватил кулаком по столу и поднялся.

– Ну, коли так, миндальничать больше некогда, – заявил он свирепо. – Старуху Тюкину, так и быть, не трону. А Маркиным займусь вплотную.

Я высоко поднял брови.

– Это как? Бить будете?

– Сам не могу, а жаль… Посажу-ка я его в камеру к уголовничкам. Они ребята весёлые, лютые. Через день всё отдаст, чтобы перевели обратно в одиночку. А я что, я ж не зверь какой. Переведу… как только всё расскажет. И даже не возражайте! – прикрикнул он, видя, что я открыл рот. – Это моя епархия, сам разберусь.

– Метод хороший, но крайний, – оценил Соколов хладнокровно. – Да и что он может рассказать? О диверсии знает наверняка лишь в общих чертах, без деталей. Не та фигура, чтобы его посвящали в подробности. Только зря грех на душу возьмёшь. А если ещё уголовники перестараются…

Я тоже был против. Не то чтобы я жалел Маркина – экс-дознаватель ничего, кроме омерзения, не вызывал. А вот сомнительный способ выколачивания показаний был не по душе. Не могу сказать, что я поборник работы исключительно в белых перчатках, но… не нравился способ. Алексей меня поддержал, и общими усилиями отговорить Подшибякина удалось.

– Уголовники будут у нас в резерве, – успокоил Подшибякина Соколов.

Если персона резидента оставалась в полном тумане, то, по крайней мере, одно не вызывало сомнения: пора ехать в Сарепту.

Догадка наша оказалась верна – именно туда несколько дней назад ускакал Бабушкин с таинственным саквояжем. Старший городовой Семёнкин, исполняющий обязанности начальника местного полицейского участка, оказался на высоте. После телефонного разговора с Соколовым он не только зафиксировал въезд поручика в Сарепту, но и силами своих городовых установил конечный пункт его прибытия. Им оказалась аптека Готлиба Краузе. Туда с саквояжем в руках зашёл Бабушкин, привязав лошадь к коновязи. Оттуда вышел спустя четверть часа, но уже без саквояжа. После этого сел на лошадь и поскакал на выезд из Сарепты, лишь быстро перекусив по пути в маленькой харчевне.

Аптека Готлиба Краузе… Мы помнили, что, как было установлено, в неё дважды заходил Данилов и, кроме того, бродил вокруг, что-то высматривая. Оставалось выяснить, чем же она интересна, кроме своего знаменитого бальзама. «Не забудьте купить пару бутылочек», – попросил Соколов застенчиво. «Да я побольше купить хочу», – сообщил Алексей. «Нет. Пару – это мне. А себе сколько угодно».

– Как приедете, первым делом найдите Семёнкина, – инструктировал Подшибякин, не забывая поглаживать любезную герань. – Он там знает каждый камень, людей знает. Расспросите насчёт Краузе. Может, есть какие-то интересные сведения, детали. Семья, круг знакомств, образ жизни и так далее.

– Расспрошу, расспрошу. Что-то ещё?

– Да. Мне тоже привезите бальзама – бутылки три. И, если что-то экстраординарное, звоните от Семёнкина.

Напоследок договорились, что пока мы с Алексеем будем в разъездах, за домом Макария и Родьки установят наблюдение. На этом настоял я. Версия, что старец является резидентом, казалась мне вполне реальной. Подсознательно представлялся большой чёрный паук, широко раскинувший вокруг себя мерзкую липкую паутину. Хотя этой лирикой со своими сотоварищами я, конечно, делиться не стал.

Наутро мы с Алексеем спустились в ресторан и быстро позавтракали. Чего-то не хватало, и я понял чего, вернее, кого – Маркин с его отменным аппетитом по понятной причине отсутствовал. У входа в гостиницу уже поджидал немногословный Маркел. Стояло ясное тёплое утро, обещавшее дневную жару. Под птичий щебет, долетавший из близкого сквера, мы сели в экипаж, и я развернул свежую газету. Быстро пробежал глазами первую полосу. Выругался сквозь зубы.

– Что не так, Виктор Петрович? – встревожился Алексей.

Я сунул ему газету, сказав невесело:

– Всё не так, Алексей! Вот и началось. Следующие, надо полагать, мы…

Газета сообщала, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии и начала артиллерийский обстрел Белграда. Теперь большая общеевропейская война, по сути, становилась неизбежной. Конечно, оставалась надежда, что император Николай сумеет предотвратить её, используя добрые отношения со своим троюродным дядей немецким кайзером Вильгельмом. А императрице Александре Фёдоровне кайзер и вовсе приходился двоюродным братом. Однако надежда эта была крохотной.

В безрадостном настроении мы пересекли мост через Царицу, миновали южную часть города и выехали на степной тракт, ведущий в Сарепту. В это утро дорога была почти пуста. Обочины заросли разнотравьем, пышно зеленевшим весной и в начале лета, однако к концу июля уже сожжённым южным солнцем. Но не успели мы отъехать и трёх вёрст, как Алексей, обернувшись, показал пальцем на одинокого всадника, быстро догонявшего нас.

Ещё издалека я заметил, что на всаднике полицейская форма. А когда он приблизился, я узнал Митрохина, одного из городовых Подшибякина. Велел Маркелу остановиться.

Поравнявшись с нами, городовой осадил коня и гаркнул:

– Господин Рязанцев, меня Николай Трифонович за вами послал!

– Зачем?

– Надобно вам вернуться!

– Да что случилось? – заорал Алексей.

– Велел передать, что Макарий застрелился…

Глава десятая

1

Труп Макария обнаружил Родька, рано утром разбуженный выстрелом. Кинувшись в комнату к старцу, увидел на полу длинное худое тело с окровавленной грудью и валявшийся рядом револьвер. Макарий выстрелил себе в сердце.

По этому поводу Соколов, проводивший осмотр места происшествия, неожиданно заметил, что старец, наверно, был эстетом. «С чего вы взяли?» – удивился я. «Видите ли, стреляются либо в голову, либо в сердце. Но разнести себе полголовы уж очень некрасиво, неряшливо. Другое дело выстрел в грудь. Крови снаружи минимум, она вся уходит внутрь, так что всё аккуратно. Видимо, покойнику было не безразлично, каким его увидят после смерти». Вспомнив развороченную голову Бабушкина, я с Соколовым согласился.

Получив сообщение Подшибякина, мы с Алексеем развернулись, и верный Маркел примчал нас обратно в город со сверхъестественной быстротой. Дом Макария был как бы в двойном оцеплении. Первое, внутреннее, состояло из городовых, а второе – из горожан. На весть о случившейся беде сбежались десятки людей, и толпа с каждой минутой прирастала. Женщины причитали, да и многие мужчины, не стесняясь, утирали слёзы. Видно было, что Макария в Царицыне любили.

Пробившись в дом, мы застали Подшибякина, Соколова и полицейских. Я подошёл к Макарию. Труп старца в тёмной хламиде всё ещё лежал на полу, обратив к потолку аскетическое лицо в окладе из длинных седых волос и бороды. Глаза были закрыты медными пятаками. Поодаль с безумным видом сидел взъерошенный Родька, раскачиваясь взад-вперёд и что-то бормоча.

– Что удалось обнаружить? – негромко спросил я Подшибякина.

– Пять тысяч рублей под матрацем и записку на столе, – лаконично и так же негромко