Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Мол, завтра вызовем на допрос, а там будет видно… Думал, что, если я прав, ты обязательно подашься ночью в бега. Как стемнело, сели в засаде. Потом незаметно пробрались в дом и застали тебя без пяти минут на выходе с собранным чемоданом. На вокзал собирался, на любой ближайший поезд. В современном костюме, с оружием, с ампулой цианида в воротничке рубашки. По пути где-нибудь и бороду бы отклеил. Был помощник старца простой мужик Родька, да весь вышел. Или я не прав?

Родька лишь засопел. Я почувствовал, что внутри закипает бешенство.

– Ты только не молчи, – посоветовал, акцентируя каждое слово. – Нет у меня времени с тобой беседы беседовать. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Понял? Иначе…

– Что иначе? – спросил Родька сквозь зубы. – Бить будешь?

Я взял в руку «браунинг».

– Ещё я об тебя рук не марал, – произнёс брезгливо. – Пристрелю, как бешеную тварь, каковой ты, в сущности, и являешься. Зачем ты мне нужен, если в молчанку играть собрался? А в рапорте напишу, что убил при попытке к бегству – всего и делов-то.

Родька засмеялся.

– Рассказывай, – бросил он. – Кто ж поверит, что русский может безоружного застрелить?

В голову бросилась кровь, и, видно, что-то изменилось в лице, потому что Родька вдруг взглянул на меня с опаской.

– Ты на моё русское благородство сильно-то не рассчитывай, – сказал я тихо и яро. – Забыл, как пришёл меня убивать сам-трое? С вами в благородство играть – идиотом надо быть. Будешь говорить – до трибунала доживёшь, а там как судьи решат. Будешь молчать – да и хрен с тобой. Без тебя узнаем, где и что вы замыслили…

Недооценил я Родьку.

Руки у него были закованы, а ноги-то свободны. Не вставая, Родька сильным пинком свалил стул, на котором я сидел. Я кубарем полетел на пол. Мгновением позже Родька непостижимым образом уже стоял на ногах. До чего же сильный и ловкий человек! Попробуйте вскочить на ноги, лёжа на спине, да ещё с руками в наручниках.

Родька сделал мне подсечку, но я устоял. Теперь с чистой совестью можно было его пристрелить, но пока было рано. Вместо этого врезал ребром ладони по шее. Бил не насмерть, только бы ошеломить. Родька с болезненным возгласом опрокинулся навзничь. Не теряя времени, я содрал со стола скатерть и мигом скрутил боевые немецкие ноги. Перевёл дух.

– Scheisse[20], – простонал с пола Родька. – О, Scheisse…

– Ну, это же другое дело, – заметил я, поднимая упавший «браунинг», – а то Родька, Родька… Вспомнил родной язык, молодец!

Опустившись, одним коленом придавил грудь, обтянутую светлым пиджаком. Хотя светлым после всех баталий его можно было назвать лишь с натяжкой. Ткнул пистолетный ствол в потный лоб. Родька захрипел.

– Ну что, говорить-то будешь? – спросил я.

Родька молчал, проклиная меня диким взглядом. Ну что ж… Вздохнув, я выстрелил. Правда, пока не в лоб, а в половицу рядом с правым ухом.

Боюсь даже представить, что испытывает человек, у которого в трёх сантиметрах от уха раздаётся выстрел. Родька под моим коленом забился, вскрикнул, как безумный. Я снова ткнул его стволом – на этот раз в переносицу.

– Где твоя честь? – каркнул он вдруг, тяжело дыша. – Угрожать безоружному. Ты же русский офицер!

Я крепче стиснул рукоять пистолета.

– Офицер, да. Родину защищаю. И если ради её защиты надо тебе язык развязать, на всё пойду. Считай, что белые перчатки я снял и выбросил. – Я нажал стволом посильнее. – Так что, поговорим?

Родька молча закрыл глаза. Чрезвычайно упрямый и твёрдый враг! И опасней змеи. До чего же хотелось его убить!..

Я выстрелил. На этот раз пуля пробила половицу возле левого уха. Дёрнувшись, точно от электрического разряда, Родька закричал истошно. В паху на светлых брюках расплылось большое тёмное пятно. И в третий раз я приставил ствол – на этот раз к груди.

– Стреляю на поражение, – предупредил спокойно. – Прямо в сердце. Вот как ты беззащитного старика Макария пристрелил. Будешь говорить или нет? Считаю до трёх. Раз… Два…

Что делать с этим проклятым немецким самураем, я не знал. Если он и на этот раз откажется говорить, то… что? Белые перчатки в каком-то смысле я снял. Но не брать же в руки топор палача. Не убивать же… Придётся начать официальное следствие, допрашивать под протокол и так далее. Но на это просто нет времени! А если за официальной частью упустим катастрофу?

– Три!

– Да! – заорал Родька.

Поднявшись, я взял с пола бутылку коньяку, упавшую со скатерти. В ней осталось ещё на пару глотков. Один сделал я, другим угостил Родьку. Приподняв, прислонил спиной к стене. Прикурил две папиросы и одну сунул немцу. Минуты две мы молча и жадно курили. Не знаю, как у него, а у меня внутри всё дрожало.

– А теперь я буду задавать вопросы, – сказал я наконец, усаживаясь на стул. – Отвечать будешь чётко и без обмана. Шутки кончились, поэтому без фокусов. Вопрос первый: что и когда вы хотите взорвать?..

Когда Подшибякин с Алексеем ворвались в дом, застали они мирную картину. Мы с Родькой беседовали. Я спрашивал, а он отвечал. Вот только выстрелы под ухом не прошли бесследно – барабанные перепонки не железные, и говорить с агентом приходилось на повышенных тонах.

– Как вы тут? – спросил Подшибякин с порога. Быстро окинул комнату опытным взглядом. – Э-э, да вы, я вижу, развлекались… Ноги ему связали, наверно, чтобы веселее было? И пороховой гарью отчего-то воняет, хоть топор вешай… А что это вы ему кричите, ровно глухому?

– У него временная тугоухость, Николай Трифонович. Кстати, познакомьтесь. Родька – это он так, в миру. А для родных, близких и начальства – просто обер-лейтенант разведывательного управления немецкого Генштаба Людвиг Нойман. – Немец хмуро уставился в пол. – Прошу любить и жаловать.

Задрав бровь, Подшибякин помассировал кулак.

– Хорош! Любить не обещаю, а жаловать – хоть сейчас. Прямо со всего размаха… – Взяв стул, он подсел к нам. – Рассказывайте, Виктор Петрович. Что удалось выяснить, какие есть мысли? И, кстати, растолкуйте, почему не велели брать с собой городовых?

– Растолкую обязательно. Я всё выяснил, Николай Трифонович, сейчас расскажу – о взрывах и не только. Алексей, тоже присаживайтесь, а то, неровен час, упадёте…

– А что, есть от чего? – осведомился Алексей тревожно.

– Ещё как есть. И надо нам обдумать одну деликатную комбинацию. Очень деликатную…

3

Колокольчик над дверью мелодично звякнул, предупреждая хозяев о посетителях. Семёнкин вошёл первым, я следом. Городовой неторопливо направился прямо к стойке, за которой стоял человек в белом