Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Небольшой текст был написан крупным разборчивым почерком:

«Терпеть боль уже нет сил. Ухожу. Пусть меня простят родина, кайзер и соратники. И пусть они знают, что главное сделано. А тем, кто охотится за мной, я говорю: взрывы состоятся, жив я или мёртв. Царицын содрогнётся. И когда мы неминуемо поставим Россию на колени, в нашей победе будет и моя лепта. Да здравствует Германия! Да здравствует кайзер Вильгельм Второй!»

Отложив записку, я повернулся к Родьке:

– Родион! В доме есть какой-нибудь документ, какая-нибудь запись Макария?

Мужичок поднял на меня запавшие глаза в неостывших слезах.

– Откуда? Ему писать было без надобности. В доме ни перьев, ни чернил, ни карандашей каких.

– А как же ты записываешь хозяйственные расходы?

– Безграмотный я. Так запоминаю. Да и расходов тех шиш да маленько…

Значит, сверить почерк записки было невозможно. Мне пришла в голову другая мысль. Я отвёл Подшибякина в сторону.

– Николай Трифонович, нужно экстренно провести вскрытие. Прошу организовать.

– Что значит «экстренно»?

– Через два, максимум три часа мне нужен результат. Интересует состояние внутренних органов покойника. Формальности, протокол – это всё потом. Пока будет достаточно устных сведений.

– Организую, – сказал полицмейстер коротко. Выйдя из комнаты, вернулся с санитарами, погрузившими тело на носилки. Вместе с ними отправился полицейский врач, проинструктированный Подшибякиным.

По моей просьбе Соколов показал револьвер самоубийцы. Повертев оружие, я спросил:

– Ничего не напоминает?

– Отчего же, – сказал Соколов хладнокровно. – Револьвер «бульдог» шестизарядный, производство бельгийское. Такой же был у вашего несостоявшегося убийцы и у мадемуазель Капустиной, когда она вам угрожала при задержании. А до этого из аналогичного револьвера лже-официант уложил беднягу Майера. – Он взял у меня револьвер, покачал на ладони. – В российских оружейных магазинах такой ствол в зависимости от модификации сто́ит от пяти с полтиной до двенадцати рублей. Правда, для покупки нужно разрешение властей.

– Ну, этим-то разрешения не требовалось, – заметил я. – Все револьверы – как будто из одного ящика. Подозреваю, что покойный Майер много чего возил в футлярах от своих швейных машин. – Я немного замялся. – Дактилоскопию, видимо, не делали…

Соколов посмотрел на меня с оттенком иронии.

– Не делали, – подтвердил он. – В Царицыне, Виктор Петрович, с дактилоскопией пока что никак. А жаль! Два года назад на курсах усовершенствования мне говорили, что направление перспективное.

Ещё бы! Отпечатки пальцев в любом расследовании могли сказать очень много. Но в России дактилоскопические изыскания были пока сосредоточены главным образом в столице. Когда ещё придут в провинцию…

Выйдя в сени, мы с Алексеем, Подшибякиным и Соколовым устроили короткое совещание.

– Похоже, вопрос насчёт резидента закрылся сам собой, – высказался Подшибякин. – Прощальная записка – форменное признание в шпионаже. Опять же, откуда у простого старца-вещуна могло взяться оружие?.. Но вот вопрос: самоубийство ли это? Что скажешь, Герман Валерьянович?

– По всей видимости, самоубийство, – ответил Соколов, помедлив. – Выстрел произведён в упор. Поза, в которой нашли тело, место расположения револьвера – всё соответствует. Следов борьбы в комнате нет, следов насилия при поверхностном осмотре тела не обнаружено. Перед смертью Макарий лёг на пол и выстрелил в себя в таком положении. Пуля прошла навылет и застряла в деревянной половице. Там мы её и нашли. Есть и косвенное подтверждение, что записка не врёт.

– А именно? – спросил я быстро.

– При обыске в навесном шкафчике среди всяких мелочей нашли аптечную склянку с некой тёмно-коричневой жидкостью. По виду и запаху наш доктор предположил, что это – раствор опиата, применяемый для облегчения страданий у тяжелобольных людей. В принципе, это корреспондирует с жалобой Макария на нестерпимую боль.

– Так значит, Макарий посещал больницу? У Родьки спрашивали?

– Спрашивал. По его словам, нет. Но несколько раз он вызывал врачей, когда старцу становилось совсем худо. Видимо, один из медиков и прописал Макарию болеутоляющее.

Оглядевшись, я взял стоявшую в сенях кадушку, поставил на попа и уселся.

– Присоединяйтесь, господа, тут есть и другие предметы, годные для сидения… Давайте подведём предварительные итоги.

– Давайте, – проворчал Подшибякин, усаживаясь на другую кадушку. Та жалобно заскрипела под грузным полицмейстерским телом.

– Итак… У нас есть записка-признание. У нас есть пять тысяч рублей, найденные у покойника, который такими деньгами располагать заведомо не мог. У нас есть орудие самоубийства – револьвер, аналогичный тем, которыми пользовались выявленные агенты. Достаточно ли этого, чтобы считать покойного старца резидентом?

Повисла пауза. Её нарушил Соколов.

– Конечно, всё это нуждается в обдумывании и проверке. Но по первому впечатлению так оно и есть, – произнёс он медленно. – Само собой, самоубийство резидента – событие экстраординарное. Но шпион – тоже человек и подвержен болезням. Записка самоубийцы и вовсе дело естественное. А вот куча денег под матрацем – это из ряда вон. Для чего они старцу, который ел-пил простое, одевался кое-как, на женщин и рестораны не тратился? Не для того ли, чтобы финансировать деятельность своих агентов? Насколько я понимаю, это одна из важных задач резидента. Что ещё?.. – Он задумался на минуту. – Аналогичный револьвер тоже вполне объясним. Трудно представить, что немецкая разведка обеспечивает своих агентов оружием по принципу «с бору по сосенке». Передать с курьером небольшую партию однотипных стволов более естественно. В общем… А что вас смущает, Виктор Петрович?

– Ничего не смущает, Герман Валерьянович. Просто размышляю вслух. Вместе с вами оцениваю ситуацию и сопутствующие обстоятельства. Уж очень всё неожиданно и необычно.

Врал я, врал. Кое-что меня решительно смущало. Смущало настолько сильно, что свои сомнения решил я пока оставить при себе.

– Кстати, моё почтение, Виктор Петрович, – сказал Соколов неожиданно.

– Чем заслужил? – спросил я с недоумением.

– Исключительно своей дедукцией. Когда вы давеча изложили версию насчёт Макария, мы с Николаем Трифоновичем – старые сыскные зубры – не согласились. Нафантазировали чёрт-те чего и в итоге попали пальцем в небо. А вы – в точку.

Подшибякин засопел утвердительно. Я вздохнул.

– Спасибо, конечно… Только ситуация у нас парадоксальная. Резидент, будем считать, установлен. Более того – сам себя обезвредил. Но что это меняет? Мы по-прежнему не знаем, когда и где рванёт. Судя по записке, на свободе остаются агенты, действующие по установленному плану. Некий механизм запущен, но мы не знаем, как его остановить.

Сидевший на корточках Алексей поднялся.

– Сарепта, – сказал он твёрдо.

– Что Сарепта, Алексей?

– Там есть что-то такое… Ну, словом, не зря же туда ездил Данилов. И Бабушкин со своим саквояжем ринулся, как наскипидаренный. Какие-то нити туда тянутся. Значит, едем с Виктором Петровичем, берём аптекаря Краузе за грудки…

– За грудки не надо, – сказал Соколов твёрдо. – Готлиб Краузе – человек почтенный, уважаемый. Сарепта – вообще городок тихий и спокойный. Там скандалы не