Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

Во многих случаях после убийства глав семейств их дома конфисковывались, а жены и маленькие дети выбрасывались на улицу. Еще 17 человек из Кармоны были казнены в Севилье и Малаге. Большое количество мужчин официально призвали в ряды мятежников[569].

Жертв отбирали местные касики – тех, кого знали как республиканцев, членов профсоюза или проявлявших неуважение. Одного мужчину застрелили за то, что он был расклейщиком объявлений, расклеившим в феврале 1936 года левые предвыборные плакаты. Как и практически в каждом завоеванном городе на юге, женщинам брили головы, давали слабительное, чтобы вызвать расстройство кишечника, и в сопровождении духового оркестра заставляли их ходить по улицам, подвергая осмеянию[570]. Среди лиц, совершавших убийства и другие злодеяния, были гвардейцы и служащие поместий, которые поспешно присоединились к Фаланге. Их мотивы варьировались от психопатологического наслаждения до денег: некоторые хвастались тем, что за каждое убийство им платили по 15 песет. Другие участвовали в расправах в благодарность за оказанное покровительство или по причине общности религиозных взглядов, а также общности страхов и гнева. Все они воспринимали крайнюю жестокость как «служение Отечеству». Мужчины и женщины, а также многие подростки были задержаны либо Гражданской гвардией, либо фалангистами. Иногда жертв выбирали наугад или потому, что головорезам приглянулись их жены или имущество, или в силу скуки либо нетрезвого состояния. Иногда арестованных расстреливали сразу, иногда отвозили в тюрьму, где избивали и пытали, а затем убивали. После расстрела новообращенные фалангисты и молодые землевладельцы собирались в баре и с удовлетворением отмечали, что больше не будет никаких требований зарплаты от тех, кого только что отправили на тот свет. Однажды, не сумев найти молодого человека, который на самом деле прятался под полом хижины своих родителей, они сожгли жилище с тремя людьми внутри[571].

Когда приходской священник Кармоны выразил протест в связи с убийствами, ему сказали, что казненные были признаны виновными трибуналом, состоявшим из местных землевладельцев. Когда же он ответил, что это не являлось каким-либо юридическим процессом, ему пригрозили. К 1938 году ответственные лица почувствовали достаточно сильную вину, чтобы ощутить необходимость фальсифицирования обстоятельств убийств, совершенных в 1936 году. Показания свидетелей «трибуналу» были сфабрикованы, судя по всему, для «оправдания» расстрелов. Многие смерти зарегистрировали как вызванные «военными действиями в городе». Тем не менее, когда в конце войны вернулись те, кто бежал, казней стало еще больше[572].

В Кантильяне, зажиточном фермерском городе к северо-востоку от Севильи, особого социального напряжения не наблюдалось, несмотря на явное неравенство в землевладении (4 человека владели более чем 24 % земли, причем один из них – более чем 11 %, в то время как 3/4 фермеров – только 6 %). После того как произошел военный переворот, городом управлял Комитет обороны антифашистского Народного фронта под руководством мэра-социалиста. Ближе всего к революционным выпадам там были выбрасывания вверх сжатых кулаков и приветствия типа «Привет товарищу!»; у землевладельцев конфисковывалось огнестрельное оружие, а на тех, кто отказывался нанимать безработных, налагались штрафы. Чтобы обеспечить город продовольствием, пшеницу и скот реквизировали без компенсации. Хозяева пришли в ярость, но в остальном их не трогали. Богатые и бедные получали пайки, как и местный отряд Гражданской гвардии, который заперли в их казармах. Только одного человека арестовали по подозрению в контакте с военными заговорщиками. Несколько домов были разграблены, а 25 июля подожгли приходскую церковь, хотя священник не пострадал.

Крупная колонна легионеров, фалангистов и «Рекете», посланная Кейпо де Льяно, постепенно продвигалась на северо-восток по долине Гвадалквивира, захватывая город за городом. Мятежники появились в Кантильяне в полдень 30 июля. После обычного артиллерийского обстрела они вошли в город, не встретив сопротивления. У защитников было всего несколько ружей, и вскоре окрестные поля заполонили бежавшие люди. Невзирая на хорошее обращение, командир местной Гражданской гвардии начал первые из примерно 200 внесудебных казней. Множество горожан посадили в тюрьму, и в течение следующих нескольких месяцев более 60 человек, включая 3 женщин и мэра, были вывезены в Севилью и расстреляны. После Гражданской войны приходского священника Кантильяны отстранили от должности в наказание за проповедь, в которой он сказал: «Если церковь повреждена, ее можно отремонтировать; если статуи сожжены, их можно заменить; но убитого мужа или сына заменить невозможно»[573].

В своем радиовыступлении от 30 августа Кейпо заявил, что поиски республиканских преступников будут продолжаться десять или двадцать лет. Он также сказал, будто в зоне контроля мятежников не было никаких зверств. Не чувствуя иронии, Кейпо де Льяно повторил свое утверждение о том, что любое убийство, совершенное в соответствии с его указом, являлось законным: «Мы можем расстреливать тех, кто совершил преступления, но никто не может сказать, что в каком-либо городе, где-либо был убит хоть один человек. Виновные были расстреляны без колебаний. Это было сделано в соответствии с предписаниями указа, а не ради удовольствия от убийства, как это делали они, с величайшей жестокостью сжигая людей заживо, бросая их в колодцы и взрывая и выкалывая глаза…»[574]

По сути, все, что известно о таких выступлениях Кейпо де Льяно, получено из сообщений прессы на следующий день, а также из отрывков, записанных теми, кто их слышал. Сравнение этих двух вариантов, когда это возможно, позволяет предположить, что тексты, напечатанные в прессе, были бледным отражением непристойности оригиналов. Редакторам газет хватало сообразительности не печатать самые возмутительные подстрекательства к изнасилованиям и убийствам. Более того, существовало опасение, что перегибы Кейпо могут нанести ущерб делу мятежников за рубежом. Соответственно, инстинктивная самоцензура прессы была поддержана 7 сентября, когда майор Хосе Куэста Монерео выдал подробные инструкции относительно чувствительности иностранцев. Большинство из четырнадцати пунктов инструкции были обычными, направленными на предотвращение публикации секретной военной информации. Однако они конкретно приказывали корректировать печатные версии радиовыступлений: «Из выступлений генерала любые понятия, фразы или оскорбления, даже если они точны и, несомненно, являются результатом его чрезмерного рвения в выражении патриотизма, публикация которых неуместна или неудобна из соображений осторожности, которые с готовностью оценят наши интеллигентные журналисты, должны быть удалены». Аналогично при освещении репрессий запрещалось указывать конкретные детали расправ. Вместо этого журналистов обязывали использовать эвфемизмы вроде «было осуществлено правосудие», «было применено заслуженное наказание», «был применен закон»[575].

Возможно, цензура была призвана ограничить осознание подстрекательств Кейпо к сексуальному насилию над левыми женщинами, но о том, в какой степени мятежники считали его законным, можно судить по тому, что произошло в Фуэнтес-де-Андалусии, небольшом городке к востоку от Севильи. 19 июля он без сопротивления сдался Гражданской гвардии. С помощью фалангистов и других правых была создана правая добровольческая полиция (Guardia