Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

Аргументы Кирпичникова весомы, но их тоже возможно снивелировать. Во-первых, об «обрытьях» сообщает не летопись, а литературный памятник – Житие. Новгородцы вполне способны были отождествить прибытие шведов с их прежним вторжением в 1164 г., когда была атакована Ладога. Новгородский летописец мог не разбираться в точных целях интервенции – для него это было нападение на Новгород, а первым этапом такого вторжения выступает Ладога[245]. Потому причины шведского вторжения отражены в летописи заведомо глобальные («хотяше восприяти… всю область Новгородскую»), и заведомо нереальные. Известия указывают, что ответная атака князя Александра была быстрой, отчего шведы, возможно, так и не успели закрепиться, обстроиться. Новгородцы могли не осознать, что речь шла о строительстве долгосрочного поселения – для них это был просто шведский лагерь, «станы».

Во-вторых, в пользу версии Кучкина говорят действия нападавших, которые явно слишком долго задержались в ижорском устье. Оставаясь там почти две недели, шведы ставили себя в заведомо невыгодное положение при дальнейшем наступлении. Объяснить это можно только тем, что Ижора и была целью их визита. Тактика строительства крепостей в завоеванных землях активно применялась в Северной Европе уже в XII – начале XIII в.: это и Рига (1200 г.), и Або (Турку; 1157 г.), и Торн (Торунь; 1231 г.), и Копорье (1240 г.), о возведении которого немцами будем говорить далее. Финские исследователи предполагали возведение шведами в захваченной земле тавастов крепости Хямеэнлинна (Тавастхус) и в 1220-е гг., и в 1249 г. В 1256 г. такую крепость в устье Нарвы попробуют построить шведы, а в 1300 г. они заложат Ландскрону в устье Охты, также пытаясь пресечь сообщение новгородцев по Неве [НПЛ. С. 91, 330]. Подобная тактика была широко распространена в Европе, и вовсе не обязательно датировать ее именно достоверными шведскими укреплениями на русских землях. Можно добавить, что разница между укрепленным поселением и укрепленным лагерем на начальном этапе совсем невелика. И когда пришел Александр Ярославич, на крепость еще ничего, кроме «обрытий», не указывало.

Признавая долгосрочные планы шведов на Неве, естественно подчеркнуть их ожидаемые амбиции в области крещения местных язычников[246]. Выше отмечалось, что, по мнению исследователей, обращение ижоры к 40-м гг. XIII в. еще не было завершено. На это имеется прямое указание в Житии Александра Невского, где христианин Пелгусий отмечен живущим «посреди рода своего, погана суща» [ЛЛ. С. 479]. В целом можно сказать, что конфессиональный акцент проходит там через весь текст. Захватчики, пришедшие на Неву, нигде не названы шведами – только «римляны» (то есть католики), а их предводитель «король части Римьская от Полунощныя страны», то есть король Северной страны из католической части мира. В Житии подчеркивается вызывающе агрессивный характер шведского вторжения, а ответные меры новгородцев представлены не внезапным нападением, но реакцией на открытый вызов интервентов. Агиограф также пытался объяснить неожиданную остановку шведов на Неве. Он представлял дело в образах «Божьего суда» – рыцарского поединка: «прииде» «король части Римской» «в Неву, шатаяся безумиемь, и посла слы своя, загордевся, в Новъгородъ къ князю Александру, глаголя: „Аще можеши противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твою”». Помолившись в храме Святой Софии, Александр согласился. Но поспешил на бой «в мале дружине» – это объясняется как срочностью предприятия, так и благочестием князя: «не съждався съ многою силою своею, но уповая на Святую Троицу» [ЛЛ. С. 478].

Не случайно при рассказе о подготовке к сражению появляется легенда о видениях ижорского старейшины Пелгусия – в крещении Филиппа. Автор подчеркивал, что православие уже проникло в среду ижорской знати, сторонников Новгорода и сподвижников Александра:

«И бе некто мужь старейшина в земли Ижерстей, именемъ Пелугий, поручено же бысть ему стража нощная морская. Въсприя же святое крещение и живяше посреди рода своего, погана суща, наречено же бысть имя его въ святемъ крещении Филипъ, и живяше богоугодно, в среду и в пяток пребываше въ алчбе, тем же сподоби его Богъ видети видение страшно в тъй день» [ЖАН 2000. С. 360].

Судя по всему, Пелгусий первым сообщил новгородцам о приближении шведов[247]. Житие в этом месте переходит на деловитый тон: «Скажемъ вкратце». Затем события перечислены, казалось бы, в хронологическом порядке:

– сначала Пелгусий «увидеша силу ратныхъ иде противу князя Олександра»,

– затем он сообщил князю «станы и обрытья ихъ»,

– а потом «стоящю же ему при краи моря, стрежашетъ обою пути»,

– и «пребысть всю нощь во бденьи, якоже нача всходити солнце»:

– было ему виденье Бориса и Глеба «въ одеждахъ червленыхъ», спешащих в «насаде» «по морю» на помощь «сроднику своему Олександру»;

– вероятно, тем же утром, встретив князя Александра («потомъ скоро приеха князь Олександръ»),

– Пелгусий сообщил ему о благоприятном предзнаменовании («он же, видевъ князя Олександра радостныма очима, исповеда ему»),

– но Александр попросил его никому пока не рассказывать этого: «Сего не рци никому же»,

– и «оттоле потщався наеха» на «римляны» (то есть шведов) и «изби их» [ЛЛ. С. 479].

Ижорский старейшина мог быть лицом историческим. По крайней мере, его имя (в разных списках: Пелгусий, Пелгуй, Пелугий, Беглусич) явно прибалтийско-финского происхождения. Финское Pelgo (Pelkko) означает «исполненный страха (Божьего)», «богобоязненный». На родном языке оно должно было звучать «Пелконен» (Pelk, Palckon, Pelkonen, Pellkoinen)[248]. В Писцовой книге Водской пятины письма Дмитрия Васильевича Китаева и Никиты Семенова сына Губы Моклокова 7008 (1499/1500) г. в Корбосельском погосте на Карельском перешейке упоминается «деревня на Валгасари Пелкуево», а в Дудоровском южнее Невского устья – «деревня Пелгуево» и «деревня другое Пелгуево» [НПК 1851. С. 221, 318]. Название этих поселений допустимо производить от Пелгусия, который, очевидно, принадлежал к племенной знати, союз с которой стал важнейшей предпосылкой победы Александра Ярославича над шведами[249]. За десять лет до этого, в августе 1228 г., ижорцы, возможно, вместе с тем же старейшиной Пелгусием, громили вторгшихся тавастов [НПЛ. С. 65, 270]. Теперь они вновь оказывали военную помощь новгородцам. Ход изложения Жития указывает на то, что видение Пелгусия состоялось накануне Невского сражения – в ночь с 14 на 15 июля 1240 г., то есть ижорцы входили в состав войск Александра Ярославича. Впоследствии они еще не раз будут оборонять Невское устье от интервентов [НПЛ. С. 78, 295, 327].

Известия о том, что ижорцы еще не все крещены, порождали миссионерский зуд в Европе. В 1240 г. на их обращение и покорение претендовали шведы, а в 1241 г. уже ливонцы. Если судить по посланию епископа Вик-Эзельского Генриха от 13 апреля 1241 г., то этот архиерей недавно получил от папы в церковную юрисдикцию земли между «Эстонией, уже крещенной» и Русью (Rutiam), а именно Водь, Неву, Ижору и Карелу (Watlande, Nouve, Ingria et Carelae), «которые, как ожидается, примут