Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

с конем со сходней в воду, выбрался из воды невредимым и еще раз попытался ворваться («и пакы наеха») на корабль, после чего имел поединок с самим вражеским воеводой в самом эпицентре сражения («бися с самем воеводою середи полку ихъ»).

Второй – новгородец Сбыслав Якунович, орудуя одним топором, многократно бесстрашно врезался во вражеские порядки («наеха многажды на полкъ ихъ») и убил немало противников («паде неколико от рук его»), удивляя окружающих силою и храбростью.

Третий – полочанин Яков, княжеский ловчий, так врубился («наеха») с мечом во вражеский отряд, что заслужил похвалы самого Александра Ярославича.

Четвертый – новгородец Миша, сражаясь пешим со своею дружиной, врывался («натече») на шведские корабли, убивал всех, кто там был, и так «погубил» три корабля: «Се пешь натече на корабли и погуби 3 корабли з дружиною своею».

Пятый – молодой княжеский дружинник («от молодыхъ его»), Савва, верхом въехал («въеха») в большой королевский «золотоверхий» шатер и подсек его опорный столб. Падение шатра придало бодрости «полкам» Александра Ярославича («Полци Олександрови, видевшее шатра паденье, върадовашася»).

Шестой – княжеский слуга («от слугъ его»), Ратмир («Ратмеръ»), бился пешим («бися пешь») против многих противников, упал и погиб, когда его обступило сразу несколько нападавших [ЖАН 2000. С. 362].

Судя по указанию автора Жития, он писал и со слов самого князя, отчего среди храбрецов много княжеских дружинников: Яков, Савва, Ратмир. Новгородец Миша, по мнению многих исследователей, возглавлял собственную дружину, с которой и разгромил три корабля противника. Сбыслав Якунович и Гаврила Олексич названы по отчеству и, очевидно, принадлежат к боярской верхушке, отчего, по предположению Кирпичникова, должны были также руководить дружинами. Историк насчитывал до пяти боевых подразделений в войске Александра Ярославича: княжеская дружина, три новгородские дружины (Миши, Сбыслава Якуновича и Гаврилы Олексича), а также ладожане [Кирпичников 1996. С. 32]. Однако если следовать этому маршруту рассуждений, то руководителями отдельных отрядов следует считать и новгородцев, упомянутых летописью среди погибших в Невской битве: Константин Луготинич и Гюрята Пинещинич [НПЛ. С. 77]. Всех же погибших было 20, и из них два дружинных головы (?!).

В Житии действительно говорится о полках Александра Ярославича во множественном числе, но, скорее всего, их было только три – они перечислены в летописи: княжеская дружина, новгородцы и ладожане. Характерно, что там вообще не упомянуты ладожане. Да и известия о храбрецах-новгородцах не изобилуют особыми подробностями. Все они вполне могли быть воспроизведены очевидцами из княжеской дружины, проживавшими во Владимире.

Победа на Неве, как подчеркнуто агиографом, одержана благодаря особому покровительству святых мучеников Бориса и Глеба. Этот акцент позволил Янину допустить, что для составления Жития использовался некий письменный памятник, записанный в Новгороде при церкви Бориса и Глеба, расположенной в Детинце, но ранее замыкавшей Прусскую улицу и являвшейся вечевым храмом местных жителей. Среди шести житийных героев Невской битвы троих (Гаврило Олексич, Сбыслав Якунович и Миша) он считал принадлежащими к «прушанам», видным боярам Прусской улицы. Именно с ними, их родственниками или записями, сохранившимися у них, связывал историк передачу составителю Жития рассказов о Пелгусии и подробностей геройства «прусских» храбрецов. По мнению исследователя, «первоначальная версия жития была создана в Новгороде по инициативе прусского боярства для возвеличения кончанского Борисоглебского храма» [Янин 1974. С. 92–93].

Однако автор Жития дал источник своих сведений: «Си же вся слышах от господина своего великого князя Олександра и от инехъ, иже в то время обретошася в той сечи» [ЖАН 2000. С. 362]. Кроме того, он указал, что свое видение Пелгусий поведал только князю Александру Ярославичу, который попросил никому перед битвой не рассказывать о благоприятном предзнаменовании. Вполне можно допустить, что от князя автор Жития и услышал рассказ о Пелгусии. Перед пересказом легенды агиограф специально подчеркнул, что именно Александр Ярославич особенно почитал Бориса и Глеба:

«И поиде на ня въ день въскресениа, иуля въ 15, имеяше же веру велику къ святыма мученикома Борису и Глебу» [ЖАН 2000. С. 360].

Само содержание видения указывает на помощь святых именно князю Александру – «сроднику своему»:

«И яко же нача въсходити солнце, слыша шюмъ страшенъ по морю и виде насадъ единъ гребущь по морю, и посреди насада стояща святая мученика Бориса и Глебъ въ одеждах чръвленых, и беста рукы дръжаща на рамех. Гребци же седяху, акы мглою одеани. Рече Борисъ: „Брате Глебе, вели грести, да поможемь сроднику своему князю Александру”. Видев же таковое видение и слышавъ таковый глас от мученику, стояше трепетенъ, дондеже насадъ отиде от очию его» [ЖАН 2000. С. 360].

Значение «борисоглебского мотива» в Житии Александра Невского не прояснено исследователями в достаточной мере. Отсыл к Новгороду, который использовал Янин, не выглядит убедительным. Во-первых, в середине XIII в. развитие Борисоглебского культа уверенно прослеживается не только в Новгороде, но еще (если не прежде всего) в Ростово-Суздальской земле[278]. Вполне вероятно, что это связано с преодолением чувства вины, которое испытывал князь Ярослав Всеволодович, не сумевший помочь брату – великому князю Юрию – в борьбе с монголами, ставший в глазах современников и потомков невольным виновником его гибели. На следующий год после смерти Юрия Ярослав проводит реконструкцию церкви Бориса и Глеба на княжеском дворе в фамильной вотчине в Кидекше и освящает храм 24 июля 1239 г. [ЛЛ. С. 469]. Позднее – в 1253 г. – Борисоглебский храм был отремонтирован и заново освящен на княжеском дворе в Ростове [ЛЛ. С. 473]. В 1287 г. на его месте стали строить новое здание [НЛ. С. 167]. Создается впечатление, что в эти годы на Северо-Востоке Руси храмы с другим посвящением вообще не возводили и не поновляли[279]. Текст из Жития может служить дополнительным примером особого отношения к св. мученикам Борису и Глебу в придворном Рождественском монастыре Владимира.

Во-вторых, для повествования о храбрецах также нет особой необходимости привлекать новгородский источник. Из шести упомянутых персонажей только три не связаны с княжеской дружиной[280] и только два названы новгородцами. Вторым упоминается далеко не рядовой участник сражения – Сбыслав Якунович, ставший в 1243 г. посадником и остававшийся на этом посту последующие десять лет (до 1255 г. летопись посадников не упоминает) [НПЛ. С. 164, 472]. Считается, что впервые он назван в летописи в 1215 г. в составе сторонников князя Ярослава, которых тот забрал с собой из Новгорода в Торжок и, одарив, отпустил: «поимя съ собою Тврьдислава Михалковица, Микифора, Полюда, Сбыслава, Смена, Ольксу и много бояръ» [НПЛ. С. 54, 253, 446]. Янин утверждает, что речь идет о «прусах», боярах с Прусской улицы. Упоминаемого «Олексу» ученый предложил считать отцом Гаврилы Олексича, который, таким образом, был тоже «прушанином»[281]. Рассмотрим ситуацию внимательнее.

В летописи сообщается, что