Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

56][298]. Указание «новгородец» сопоставимо с описанием предыдущего героя – Яков – «родомъ полочанинъ», и тоже не несет социальной окраски. Отсутствие отчества опять же мало о чем говорит.

В XIII в. летопись трижды упоминает боярина Мишу. Первый раз в 1228 г. он предстает доверенным лицом князя Ярослава Всеволодовича: его посылают в Псков, чтобы уговорить горожан участвовать в походе на Ригу [НПЛ. С. 66, 271]. Затем некий Миша назван в составе «Борисовой чади» (1232–1233 гг.): он бежит с ней сначала в Чернигов, а потом в Псков, и выписывает свою жену из Новгорода [НПЛ. С. 71, 72, 280, 281]. И наконец, в 1257 г. летопись сообщает об убийстве какого-то Миши: «Тое же зимы убиша Мишю» [НПЛ. С. 82, 309].

В свое время еще А. В. Арциховский отметил, что прозвище «Миша» было не случайным уменьшительно-ласкательным именованием, а устоявшимся обозначением конкретного новгородского боярина. Он считал, что перечисленные сообщения относятся к одному человеку, и этим человеком является тот Миша, который был участником Невской битвы [Арциховский 1938. С. 110]. Кроме того, Миша сопоставлялся с основателем знаменитой новгородской боярской фамилии Мишиничей. В конце XIII в. известны два представителя этого рода: в 1272–1280 гг. посадником был Михаил Мишинич, а в 1291–1316 г. – его брат Юрий Мишинич. Усадьбу, принадлежавшую этой династии, вскрыли на Неревском раскопе Новгорода. Летописи и берестяные грамоты позволяют проследить деятельность шести поколений Мишиничей-Онцифоровичей, давших Новгородской республике ряд выдающихся граждан – вплоть до Борецких[299]. Отождествление Миши с пращуром Мишиничей, казалось бы, напрашивается само собой[300].

Однако Янин, специально обследовав тему, продолжил настаивать на том, что Миша – прусский боярин, а Мишиничи происходят от другого Миши, жителя Неревского конца. При этом, как мы помним, синодик Вознесенской церкви обозначает якобы прусского боярина Михаилом, а вовсе не Мишей. Для неревских же Мишиничей принципиальным – патронимическим – было прозвище Миша: нигде Мишиничи не называются Михайловичами. На обилие несоответствий и допущений, на которые пошел Янин ради признания «прусскости» Миши из Жития Александра Невского, указывал в специальном докладе А. А. Молчанов. Исследователь пришел к однозначному выводу, что в Новгороде в XIII в. был только один Миша, и он не имел никакого отношения к Прусской улице, будучи основателем рода Мишиничей из Неревского конца[301].

Этот совершенно справедливый посыл все же следует прокомментировать. Дело в том, что бросается в глаза разнохарактерность деятельности Миши. В 1228 г. он выступает близким сподвижником Ярослава Всеволодовича, а в 1232 г. примыкает к его противникам и воюет против него с оружием в руках. Тяжело представить, что впоследствии он был прощен и проживал в Новгороде. Об убийстве Миши говорится в конце статьи 1257 г., повествующей о волнениях в Новгороде, связанных с ожиданием приезда монгольских данщиков. Как только горожане прослышали о том, что их собираются принудить платить монголам дань, они восстали. Летопись сообщает об убийстве посадника Михаила Степановича – сторонника князя Александра, поставленного на посадничество при участии князя в 1255 г. [НПЛ. С. 81–82]. Это убийство определенно было связано с политикой[302]. Если признать Мишу верным сторонником Александра Ярославича, то его гибель можно разместить в русле тех же событий: горожане вымещали свое недовольство на княжеских «служниках». Создается впечатление, что речь о двух разных людях: первый – сподвижник сначала Ярослава Всеволодовича (в 1228 г.), а потом его сына Александра (в 1257 г.), а второй – представитель оппозиционного боярства, изгнанного из города в 1232 г. Очень затруднительно их совместить. Причастность к «Борисовой чади» была клеймом, на которое не мог закрыть глаза князь Александр.

В любом случае следует признать, что основания связывать героев Невской битвы с Прусской улицей являются слабыми и малоубедительными. Более того, почти нет признаков, позволяющих уличить автора Жития Александра Невского в использовании некоего новгородского источника, как письменного, так и устного. Разъяснить наличие в Житии подробностей Невской битвы проще, сославшись на рассказы Александра Ярославича и его дружинников, которым запомнились:

– некий Гаврила Олексич – может быть, и не новгородец, раз не отмечен таковым, а ладожанин – помещен на первом месте явно за доблесть, а не по социальному статусу (александровы дружинники восхищались его храбростью – знатный воин и заядлый рубака[303]). Даже Янин считал «очевидным», что Гаврила «происходил не из собственно новгородского боярства, а из княжеских бояр» [Янин, 1977. С. 204 прим. 1];

– новгородец Сбыслав Якунович – будущий посадник – в 1240 г. ему было далеко за 40 лет, но он продолжал впечатлять молодежь энергичной работой старомодным топором;

– новгородец Миша – бился пешим и многое успел – ловкий и смышленый воин.

Автор Жития очевидно не разбирался в социальных различиях новгородцев, зато четко отмечал придворный статус дружинников: ловчий, член младшей дружины, слуга. Из далекого Владимира героическое прошлое выглядело достойным литературной обработки, а новгородцы представлялись однородной массой горожан.

* * *

Новгородская летопись дала о Невском сражении сухую историческую справку:

«и ту бысть велика сеча Свеемъ.

И ту убиенъ бысть воевода ихъ именемь Спиридонъ;

а инии творяху, яко и пискупъ убьенъ бысть ту же;

и множество много ихъ паде;

и накладше корабля два вятшихъ мужь, преже себе пустиша и к морю;

а прокъ ихъ, ископавшее яму, вметаша в ню бещисла;

а инии мнози язвьни быша;

и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлении отъидоша.

Новгородець же ту паде: Костянтинъ Луготиниць, Гюрята Пинещиничь, Наместъ, Дрочило Нездыловъ сынъ кожевника, а всехъ 20 мужь с ладожаны, или менши, Богъ весть.

Князь же Олександръ съ новгородци и с ладожаны придоша вси здравии въ своя си, сохранении Богомь и Святою Софьею и молитвами всехъ святыхъ» [НПЛ. С. 77].

Никаких сведений о ходе сражения здесь не содержится – сразу указан результат: шведы были разгромлены, вынуждены были спешно (до восхода солнца в понедельник, 16 июля) и позорно отступить. Погиб их воевода – Спиридон, с которым, судя по данным Жития, вступил в единоборство Гаврила Олексич («бися с самем воеводою середи полку ихъ»). Два корабля было нагружено трупами знатных крестоносцев. Много погибло простолюдинов: возможно, еми, суми и других.

Летопись представляет нам две социальные группы интервентов – «вятшие мужи» и «прочие», а также называет руководителей похода: «князь», «епископы», «воевода Спиридон». С показаниями Жития Александра Невского это не совпадает, здесь противники названы собирательно – «римляны», а из руководителей – «король», «королевич» и «воевода». Примечательно, что Житие не упоминает «епископов». В летописи они названы во множественном числе – «Свеи съ княземь и съ пискупы своими». В крестовом походе, несомненно, должна была участвовать значительная делегация Церкви. Во время высадки датского короля в Эстонии в 1219 г. присутствовали глава датского диоцеза и папский легат архиепископ Лундский Андрей, а также епископ шлезвигский Николай «и третий епископ, королевский канцлер, а