Принцесса Целльская - Виктория Холт

В своей комнате Мария фон дем Буше лихорадочно собиралась.

— Это катастрофа! — кричала она, всхлипывая от злости. — Я думала, ты сказала…

— У меня не было возможности поговорить с Эрнстом Августом, — ответила Клара. — Тебе не следовало торчать у окна. Тогда никто бы не узнал, что ты здесь.

— Она бы все равно со временем прознала. Я думала, ты говорила, что она глупая девчонка, которой ты сможешь вертеть.

— Она просто оказалась не так глупа, но я сумею ее обуздать! — мрачно ответила Клара.

— А потом?..

— Ты вернешься и займешь свое прежнее место при нем. Не волнуйся. Она его не удовлетворит. Ему не нужна французская кукла, какой бы хорошенькой она ни была. Ему нужна женщина крепкая и страстная.

— Так ты думаешь, все будет… как раньше?..

— Дай ему немного времени с невестой. А потом ты вернешься. Я прослежу за этим. Мадам Софии Доротее придется выучить, кто правит этим двором.

Клара попрощалась с сестрой и спустилась в банкетный зал, где должна была быть представлена новой невесте — разумеется, не как любовница свекра, а как жена его первого министра.

София Доротея слушала стук колес кареты, увозившей любовницу ее мужа прочь. Это была ее первая маленькая победа.

А Георг Людвиг? Он был далеко не привлекателен; он не подходил на роль романтического героя; но в своей неуклюжей манере он не был злым; и уж точно он был далек от образа людоеда из ее детства.

Она должна принять свою новую жизнь. Счастливое детство кончилось. Но когда она сидела у окна и смотрела в сторону Целле, она думала о матери, которая, несомненно, думала о ней в этот миг; их разделяло всего несколько миль; и, возможно, скоро у нее будет собственный ребенок.

Это не был тот счастливый брак, о котором она мечтала; жизнь переменилась резко и жестоко; но с каждым новым этапом боль становилась не такой острой.

«Когда у меня будет ребенок, — подумала София Доротея, — возможно, мне будет не так тяжело».

«СВЕТ МОЙ, ЗЕРКАЛЬЦЕ, СКАЖИ»

София Доротея удивлялась, как быстро она смирилась со своей новой жизнью. Не то чтобы она романтически влюбилась в мужа — вовсе нет. Она находила его довольно грубым и неотесанным; но суровое осознание того, что она не может получить всё, чего хочет, закалило ее, заставило открыть в своем характере твердость, которой никто — и менее всего она сама — не ожидал.

Ганновер сильно отличался от Целле — менее элегантный, но более расточительный. Нравы в Целле определялись Герцогом и его Герцогиней — верными супругами, жившими в совершенной гармонии, пока Георг Вильгельм внезапно не решил, что пора проявить власть в важном вопросе замужества дочери. Супружеская верность была там обычаем. Естественно, что двор Ганновера точно так же отражал мораль своего правителя. Эрнст Август, сластолюбец со своей официальной фавориткой и младшими наложницами сераля, задавал тон в Ганновере, как Георг Вильгельм и его Герцогиня — в Целле. С этим потрясением Софии Доротее пришлось столкнуться лицом к лицу.

Ее поражало, с каким равнодушием герцогиня София терпела неверность мужа; она не скрывала этого изумления, что, естественно, раздражало Герцогиню, которая всегда была рада указать на неосведомленность Софии Доротеи в обычаях ганноверского двора. Жизнь в Целле была простой, Георг Вильгельм и Элеонора постоянно жили en famille. В Ганновере все было иначе: здесь строго соблюдали старшинство, и Софии Доротее казалось, что поклониться кому-то, кто достоин лишь кивка, считалось большим преступлением, чем соблазнить чью-то жену или мужа.

Герцогиня София не могла забыть, что эта юная девушка — дочь ее старой соперницы, и делала всё возможное, чтобы уязвить ее.

Но, несмотря на эту враждебность, были и утешения, главным из которых стала молодежь — ее кузены и кузины.

Был Фридрих Август, года на четыре старше ее, который сказал ей, что жалеет, что не родился старшим сыном, чтобы жениться на ней; у него определенно было больше изящества в манерах, чем у его брата Георга Людвига — впрочем, меньше иметь было бы трудно. Был Максимилиан Вильгельм, примерно ее ровесник — юноша обаятельный и озорной, который с самого начала ясно дал понять, что готов быть ей другом. Кузина София Шарлотта была года на два младше и очень интересовалась нарядами, которые привезла с собой новая невестка. Карл Филипп тоже был дружелюбен, как и младшие — Кристиан и Эрнст.

Так, будучи единственным ребенком, София Доротея получила опыт жизни в большой семье — и это было приятно.

Впрочем, бывали времена, когда она тосковала по дому и готова была плакать, пока не уснет — и плакала бы, если бы не присутствие Георга Людвига. Иногда, оставшись наедине с Элеонорой фон Кнезебек, она проливала слезы, и они говорили о Целле, где все было так просто и при этом куда прекраснее; тогда София Доротея писала письмо матери, рассказывая, что справляется лучше, чем ожидала, и все же — как она мечтает быть с ней!

Но каждая неделя притупляла боль, и жизнь Ганновера накладывалась на воспоминания о Целле. Она ловила себя на том, что смеется над проделками Максимилиана или наслаждается завистью Софии Шарлотты.

Бывали дни, когда не происходило ничего особенного. Тогда она писала письма или делала записи в дневнике, ибо двумя ее любимыми развлечениями были сочинительство и наряды. Она подолгу не вставала с постели, и после того, как Георг Людвиг уходил, к ней являлась Элеонора фон Кнезебек; они часто беседовали о Целле, вместе занимались вышиванием, немного читали. И, разумеется, процедура одевания Софии Доротеи занимала немало времени. Она училась вписываться в рамки придворного этикета; к обеду она спускалась в сопровождении Элеоноры фон Кнезебек и пажа, указывающего путь, и занимала место во главе стола в соответствии со своим рангом, нередко удостаиваясь суровых взглядов свекрови за то, что улыбнулась кому-то, чей чин был недостаточно высок, чтобы заслужить улыбку супруги Принца Ганноверского.

Но маленькие оплошности, которые она совершала — обычно из-за чрезмерного дружелюбия к людям низкого звания, — располагали к ней большинство придворных. А после большой полуденной трапезы, когда она часто выезжала на прогулку в карете, она мило улыбалась людям, выходящим из домов, чтобы посмотреть, как она проезжает мимо; и если герцогиню Софию шокировала ее приветливость, то народ — нисколько.

Они приветствовали ее и проникались к ней любовью.