Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

корнем уничтожить ядовитое растение, которое пожирало Испанию. И я думаю, им это удастся». 22 августа он с одобрением отметил: «Все больше расстрелов, профсоюзные лидеры, школьные учителя, чиновники маленьких городов и врачи устраняются дюжинами»[628]. На следующий день американская поэтесса и романистка баронесса де Зглиницки, убежденная сторонница мятежников, с меньшим энтузиазмом прокомментировала, что число казней «растет с такой скоростью, которая вызывает тревогу и отвращение у всех мыслящих людей»[629].

Среди жертв, о которых говорил Беррис, оказался Константино Руис Карнеро, блестящий журналист и редактор республиканской ежедневной газеты El Defensor. На ее страницах он высмеивал Руиса Алонсо, изображая его как почетного работника, жившего в большой роскоши и носившего шелковые пижамы. Руис Карнеро был мэром в течение двух недель после победы Народного фронта в феврале 1936 года[630]. Еще 7 человек, бывшие республиканские мэры, в том числе действующий мэр, доктор Мануэль Фернандес Монтесинос, зять Лорки, также были расстреляны.

Мятежники казнили и 10 университетских профессоров, 5 из которых протестовали против беспорядков фалангистов. Среди них был тридцатидвухлетний ректор университета, выдающийся арабист Сальвадор Вила Эрнандес, близкий друг философа Мигеля де Унамуно. Арест Вилы 7 октября в Саламанке стал последней каплей, после которой Унамуно выступил со своей знаменитой речью и сказал: «Вы можете победить, но никогда не убедите» («venceréis pero no convenceréis»). Жену Вилы, Герду Леймдерфер, немецкую еврейку, арестовали вместе с ним и доставили в Гранаду. Его расстреляли 22 октября, а жизнь Герды была спасена благодаря вмешательству известного композитора Мануэля де Фальи, но только после того, как ее насильно крестили. Родителей Герды Леймдерфер, евреев-беженцев, депортировали в нацистскую Германию. Друг Вилы и Лорки, архитектор Альфонсо Родригес Оргас, скрылся, и Фаланга арестовала его девушку Гретель Адлер, чтобы использовать в качестве приманки и поймать его. Когда это не сработало, ее убили[631].

Местная буржуазия считала бесчинства в Гранаде приемлемыми, потому что они казались менее ужасающими, чем те зверства, которые, как им рассказывали, республиканцы совершали в других местах. Их представление о событиях в других городах и деревнях формировалось радиовыступлениями Кейпо де Льяно. Так, им рассказывали о том, что в Ронде людей сбрасывали с обрыва; что мужчин живьем насаживали на колья, а затем заставляли смотреть, как над их жен и дочерей подвергали насилию; что в Антекере монахинь выставляли обнаженными в витринах магазинов; что священникам вспарывали животы и засыпали внутрь негашеную известь; что на улицах Барселоны насиловали монахинь и пытали священников; что море вокруг Малаги было полно обезглавленных трупов всех, кто не принадлежал к анархистам; что в Мадриде «известных врачей, адвокатов, ученых и литераторов, актеров и художников» расстреливали сразу же, как только ловили. Баронесса де Зглиницки поверила сообщениям Кейпо настолько, что написала, будто республиканское правительство, «состоявшее из анархистов, уголовников и русских, было намерено истребить в Испании всех людей с умом и выдающимися способностями»[632].

Республиканская Малага стала богатым источником ужасных историй Кейпо. В понедельник 8 февраля 1937 года, после продолжительных бомбардировок итальянской авиацией и обстрелов военными кораблями мятежников, город был занят колоннами повстанческих и итальянских войск[633]. В течение нескольких месяцев до этого Кейпо угрожал левым по радио и в сброшенных на город листовках кровавой местью за репрессии на протяжении тех семи месяцев, что Малага находилась в руках Комитета общественной безопасности во главе с CNT-FAI [634]. Его угрозы лишь подтверждали жуткие рассказы тысяч беженцев о расправах, учиненных «Регуларес» и Легионом, когда они вошли в их города и деревни в Кадисе, Севилье, Кордове и Гранаде. После падения Антекеры 12 августа и Ронды 17 сентября Малагу наводнили отчаявшиеся и голодные женщины, дети и старики. Из-за нехватки продовольствия и того, что многие из них страдали от серьезных заболеваний, их пришлось разместить в кафедральном соборе и других церквях в рамках масштабной операции по оказанию помощи, организованной левыми партиями. Эта гуманитарная акция была представлена мятежниками как злостное осквернение и безудержный антиклерикализм[635].

Несмотря на легкость победы и отсутствие сопротивления, Кейпо не проявил милосердия. Гражданских не пускали в город в течение недели, пока сотни республиканцев расстреливались на основании доносов. Многие правые утверждали, будто избежали смерти от рук «красных» только потому, что те не успели их убить. Один из подчиненных Кейпо де Льяно с сарказмом заметил: «За семь месяцев красным не хватило времени. Для нас же семи дней более чем достаточно. В самом деле, сосунки»[636].

Были произведены тысячи арестов. Из-за переполненности тюрем пришлось открыть концентрационные лагеря в Торремолиносе и Алаурин-эль-Гранде. После учинения первоочередных расправ организацией репрессий занялся недавно назначенный гражданский губернатор, капитан Франсиско Гарсия Альтед, боец Гражданской гвардии и фалангист. Проводил их полковник Бооркес под общей юрисдикцией генерала Фелипе Аседо Колунги, главного прокурора Оккупационной армии, как теперь называли себя повстанческие силы. Судебные процессы больше не оправдывались применением указа о военном положении, а опирались на псевдоправовую основу «срочных упрощенных военных судов». О масштабах проводившихся репрессий свидетельствует доклад Бооркеса, представленный в апреле 1937 года. За семь недель после взятия Малаги мятежники судили 3401 человека, из которых 1574 были казнены. Чтобы судить такое количество людей за столь короткий срок, из Севильи привезли большую команду прокуроров. Эти судебные разбирательства, особенно в отношении сразу нескольких человек, не предусматривали никаких возможностей для защиты обвиняемого и редко длились более нескольких минут[637].

Еще до того, как мятежники приступили к казням, десятки тысяч беженцев в панике устремились по единственному возможному пути спасения – по прибрежной дороге протяженностью 109 миль в Альмерию. Их бегство было спонтанным, и они не имели никакой военной защиты. Их атаковали с моря крейсеры «Сервера» и «Балеарес», бомбили с воздуха, а затем расстреливали из пулеметов преследовавшие итальянские части. Интенсивность репрессий внутри павшего города объясняла, почему они были готовы идти сквозь огонь. Перепуганные люди тащились без еды и воды по неровной дороге, усеянной трупами и ранеными. Встречались мертвые матери, чьи младенцы еще сосали грудь. Были погибшие дети, а также потерявшиеся в суматохе, и их семьи судорожно пытались их найти[638].

Сообщения многочисленных очевидцев, в том числе корреспондента The Times Лоуренса Фернсуорта, не позволили сторонникам мятежников отрицать одно из самых чудовищных злодеяний, совершенных против гражданских республиканцев. Было подсчитано, что по той дороге бежало более 100 000 человек, некоторые из них не имели при себе ничего, а другие несли кухонную утварь и постельные принадлежности. Точно сказать невозможно, но число погибших, судя по всему, превысило 3000 человек. Канадский