Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

оправдывалось софистикой о том, что военное восстание самих мятежников совершалось во имя «высших моральных и духовных ценностей религии и Отечества, которым угрожает порочность псевдополитиков, состоящих на службе тройной иудейско-масонской лжи: либерализма, марксизма и сепаратизма.

Поэтому термин “военный мятеж” можно применять только по отношению к лагерю красных. Что касается нашей стороны, то мы должны говорить о Священном восстании»[648]. Таким образом, мятежники всегда называли себя nacionales (обычно переводится как «националисты»), подразумевая, что республиканцы так или иначе не являлись испанцами и поэтому должны были быть уничтожены как иностранные захватчики.

В определенных случаях, например в Сеговии, местные военные власти шли дальше, ссылаясь на «мадридское правительство, которое с 19 июля находится в состоянии вооруженного восстания против армии, оказавшейся вынужденной взять на себя ответственность за власть, чтобы не допустить хаоса в стране»[649]. Декрет от 31 августа 1936 года разрешил любому офицеру быть судьей, прокурором или защитником в судебном процессе. Таким образом, офицеры были обязаны бороться с врагом на поле боя и также в зале суда, где противнику предоставлялось еще меньше возможностей для ответного удара. Диапазон правонарушений, считавшихся военным мятежом, был настолько широк, что в 1937 году в помощь офицерам в проведении «судебных разбирательств» издали специальное руководство. Его автор, военный юрист, признал, что «учитывая количество текущих судебных процессов и то, как наша армия, доблестно поддерживаемая истинным испанским народом, поражает мир своими славными деяниями, те, кому приходится участвовать в таких разбирательствах, сталкиваются со множеством трудностей»[650].

20 июля Мола получил известие о том, что на дороге в Бильбао был захвачен грузовик с республиканцами, бежавшими из наваррской столицы Памплоны. Он тут же рявкнул в телефонную трубку: «Немедленно расстрелять их на обочине!» Осознав, какую гробовую тишину вызвала его вспышка, Мола одумался и велел своему помощнику отменить приказ, заметив остальным присутствовавшим в помещении: «Чтобы вы видели, что даже в такие серьезные времена я не так кровожаден, как думают левые». Один из офицеров на это ответил: «Генерал, давайте не будем сокрушаться о нашей чрезмерной мягкости». Три недели спустя, 14 августа, Мола заявил: «Год назад я бы содрогнулся от необходимости санкционировать расстрел. Я бы не смог заснуть из-за сожалений. Теперь же я не моргнув глазом могу подписывать по три-четыре приказа каждый день»[651].

Именно в Наварре Мола смог почувствовать полную уверенность в успехе. Богатые землевладельцы, чью собственность в октябре 1933 года заняли тысячи безземельных рабочих, жаждали мести. Кроме того, мятежники с самого начала пользовались массовой поддержкой местного глубоко религиозного населения. По словам двух апологетов карлистского ополчения «Рекете», «под угрозой оказались не просто мирное пищеварение и сон сильных мира сего», а целая система ценностей[652]. Инструкции Молы переписывал и распространял Луис Мартинес Эрро, сын управляющего памплонским отделением Banco de Bilbao, который поддерживал связь между заговорщиками и местной буржуазией. Луис Мартинес Эрро владел в городе церковным магазином. Там и в церковных лавках Бенито Сантестебана священники-заговорщики, жаждавшие новостей о восстании, задерживались среди вешалок с сутанами и полок с чашами и статуэтками Девы Марии. Среди них был епископ Саморы Мануэль Арсе Очоторена, приехавший в Памплону в отпуск. Когда Арсе Очоторена пришел, чтобы заказать несколько сутан, в последний раз перед мятежом, он сказал Сантестебану: «Если бы вы прислали мне винтовки вместо сутан, это было бы лучше всего!» Наваррское духовенство тесно общалось с заговорщиками из числа военных и карлистов. За исключением представителей баскского духовенства, большинство испанских священников и монахов были на стороне мятежников. Они осуждали «красных» со своих кафедр и отдавали фашистские приветствия. По всей Испании они благословляли знамена повстанческих полков, а некоторые, особенно наваррские священники, поспешили на фронт[653].

Они призывали свою паству к борьбе, а некоторые одними из первых присоединялись к повстанческим колоннам. С накинутыми поверх сутан патронташами, с винтовками в руках, они радостно шли убивать красных. Их было так много, что верующие остались без священников, которые могли бы отслужить мессу или выслушать исповеди, и церковным властям пришлось вернуть некоторых из них обратно[654]. Питер Кемп, британский доброволец «Рекете», с восхищением отзывался об отце Висенте, ротном капеллане: «Он был самым бесстрашным и самым кровожадным человеком, какого я когда-либо встречал в Испании; думаю, из него получился бы лучший солдат, чем священник. “Здравствуй, дон Педро! – крикнул он мне. – Значит, ты приехал убивать красных!

Поздравляю! Постарайся убить побольше!”» Когда он не был занят духовными обязанностями, то находился в гуще событий. Роль служителя Христа приносила ему страшные разочарования. Он указывал Кемпу на мишени, побуждая его стрелять в них. «Мне казалось, что он едва сдерживается, чтобы не выхватить у меня винтовку и не начать пальбу… Всякий раз, когда какой-нибудь несчастный ополченец выскакивал из укрытия и бешено мчался в безопасное место, я слышал голос доброго отца, повышавшийся в неистовом возбуждении: “Не дайте ему уйти – ах! Не дайте ему уйти! Стреляй, парень, стреляй! Чуть левее! А! Зацепило!” – когда несчастный падал и лежал, дергаясь в конвульсиях»[655].

В отличие от тех, кто отправился на фронт, высокий, с безумными глазами, владелец церковных лавок Бенито Сантестебан остался в Памплоне и, как хищная ворона, посвятил себя зачистке тыла от левых, либералов и масонов. Позже он хвастался, будто убил 15 000 красных в Наварре и еще больше в Сан-Себастьяне, Бильбао и Сантандере. Левому меньшинству провинции грозило немедленное истребление фанатичными энтузиастами восстания. В Памплоне в первые месяцы ранние утренние казни привлекали большие толпы людей, а вместе с ними появлялись и ларьки, в которых продавали горячий шоколад и чуррос (жареные палочки из теста). Многих брали в заложники и расстреливали в отместку, когда поступали сообщения о смерти какого-нибудь карлиста[656]. Других ловил по ночам и убивал на окраине города отряд фалангистов под названием «Черный орел». Хвастовство Сантестебана было сильным преувеличением, и было известно, что он спасал людей[657]. Тем не менее многих пленных, доставленных в штаб-квартиру «Рекете» в монастыре Лос-Эсколапиос, больше никогда не видели. В этой ультраконсервативной провинции были убиты 2822 мужчины и 35 женщин. Еще 305 человек умерли в тюрьмах от жестокого обращения или недоедания. Каждый десятый житель Наварры, проголосовавший за Народный фронт, был убит[658].

Если в республиканской зоне бомбовые налеты или новости о зверствах в других местах часто провоцировали насилие со стороны толпы, то в зоне мятежников террор редко был «неконтролируемым». Показательный пример – события, произошедшие в Памплоне в воскресенье 23 августа. Епископ Памплоны, монсеньор