Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

на казнь и выкрикивала оскорбления в адрес приговоренных, мятежникам пришлось выделить охрану. Все это выглядело настолько шокирующе, что недавно назначенный гражданский губернатор провинции выпустил официальное обращение с осуждением тех, кто превратил расстрелы в развлечение. Сделав довольно странное заявление о том, что репрессии должны были отражать «благородные чувства и великодушие по отношению к побежденным», он выразил сожаление по поводу присутствия на казнях маленьких детей, молодых девушек и замужних женщин. Террор стал «нормой», и никто не смел порицать его из страха прослыть красным[687]. Аналогичным образом в Сеговии на военных судах присутствовали дамы из среднего класса, которые смеялись и ликовали, когда выносились смертные приговоры. Казни в столице провинции восхвалялись как «хороший бой быков». В крошечной деревушке Матабуэна, расположенной к северо-востоку от Сеговии, жителей заставляли наблюдать за казнями[688].

Было зарегистрировано по меньшей мере 616 казней, проведенных в Вальядолиде по приговору упрощенного военного трибунала[689]. Количество же неофициальных убийств, совершенных так называемыми фалангистскими «рассветными патрулями», подсчитать невозможно. Они были значительно более распространенными, хотя и менее публичными. Казни часто проводились крайне неумело. Расстрельные команды, подкреплявшие свою храбрость бренди, нередко ранили, а не убивали заключенных, тем самым обрекая их на медленную предсмертную агонию. Трупы иногда просто выбрасывали на обочину дороги, а иногда хоронили в неглубоких общих могилах. Были случаи, когда раненых закапывали заживо. Нередко заключенных совершенно самовольно убивали фалангисты, которые приезжали в трамвайные цеха или на арену для боя быков перед самым рассветом. Их жуткое чувство юмора порой проявлялось в том, что они выбирали конкретных жертв просто потому, что это был день их святого. На основе данных из тех городов и деревень провинции, в которых можно восстановить картину произошедшего, было подсчитано, что эти патрули убили по меньшей мере 928 человек. Общее число, скорее всего, гораздо больше. Беспорядочные убийства вызывали опасения за здоровье населения в связи с тем, что гнившие трупы могли повлиять на водоснабжение[690]. Конечно, масштаб репрессий был по любым меркам совершенно непропорционален боям в городе 18 и 19 июля. К концу войны в провинциальной тюрьме оставалось 3000 заключенных, 107 из которых умерли из-за ужасных условий содержания[691].

Влияние Онесимо Редондо ощущалось далеко за пределами Вальядолида. 23 июля группа его самых горячих последователей доставила его послание в Саламанку. Первоначально, когда весть о восстании достигла Саламанки, ее военный командир, генерал Мануэль Гарсия Альварес, заверил гражданского губернатора Антонио Сепаса Лопеса, мэра Касто Прието Карраско (оба из Izquierda Republicana) и депутата-социалиста Хосе Андреса-и-Мансо в том, что силы, размещенные в провинции, оставались верными Республике. Поэтому они воздержались от объявления всеобщей забастовки. Узнав ночью о том, что Вальядолид поднял восстание, Гарсия Альварес приказал местным гарнизонам поддержать военный переворот. Перед рассветом 19 июля на главных площадях Саламанки были установлены пулеметы. Около 11:00 рота конных солдат въехала на Пласа-Майор, и их капитан зачитал «указ» о введении военного положения, составленный генералом Саликетом. Площадь была заполнена в основном людьми, только что пришедшими с мессы в церкви Сан-Мартин. Последние слова указа, лицемерный клич «Да здравствует Республика!», повторило большинство собравшихся. Однако кто-то выкрикнул: «Да здравствует социальная революция!» – и выстрелил, ранив капрала.

Военное подразделение открыло огонь по толпе, в результате чего погибли 4 мужчины и 1 девушка. Начался террор[692].

Войска захватили ратушу, здание гражданского губернатора, почту, телефонную станцию и железнодорожный вокзал. Заключенных в тюрьму фалангистов освободили. Прието Карраско и Андрес-и-Мансо попытались организовать сопротивление. Однако, поскольку оружия было мало, а местные левые не имели опыта его применения, их усилия оказались напрасными. Их, а также относительно немногочисленных левых, либералов и тех, кто пошел на забастовку, арестовали. Аналогичная судьба постигла сопротивление и в других городах провинции, таких как Сьюдад-Родриго, Ледесма и Бехар. В Бехаре, единственном промышленном городе провинции, местная Гражданская гвардия не решилась выступить в поддержку восстания. Тем не менее город пал 21 июля с приходом колонны фалангистов и регулярных войск. 400 человек были арестованы, а 10 женщинам обрили головы, после чего их провели по улицам. В самой Саламанке генерал Гарсия Альварес назначил на посты мэра и гражданского губернатора двух своих офицеров. За исключением ректора университета Мигеля де Унамуно, большинство членов нового городского совета были выдвиженцами местных землевладельцев или военных мятежников. Унамуно наивно полагал, что его присутствие станет гарантией цивилизованности со стороны новых правителей. На самом деле городской совет являлся лишь видимостью «законности». Новый мэр просто использовал свою власть так, будто он исполнял приказы военного командования.

В соответствии с инструкциями Молы о необходимости стремительного, показательного террора, левые были быстро подавлены с особой жестокостью. Новый гражданский губернатор приказал сместить все социалистические городские советы в провинции и заменить их «патриотами». Поскольку за месяцы, предшествовавшие военному перевороту, в Саламанке практически не было насилия, большинство либералов и левых не предприняли никаких попыток к бегству. Тем не менее на них и профсоюзных деятелей началась охота.

Фалангисты, карлисты и члены CEDA создали Guardia Cívica, военизированные подразделения, которые проводили почти бесконтрольные репрессии, сделавшие возможными случаи осуществления личной мести и откровенную преступность. Скотоводы сформировали конную колонну, известную как «батальон охотников». Вооруженные колонны фалангистов налетали на деревни и забирали тех, кого обличали как левых. Они также патрулировали границу с Португалией, чтобы предотвратить бегство своей добычи. Постепенно забастовщиков в городах провинции арестовывали и либо расстреливали, либо сажали в тюрьму. После допросов и пыток одни просто «исчезали», а других переводили в провинциальную тюрьму. Многие из заключенных умерли от болезней, развившихся в антисанитарных условиях здания, рассчитанного на 100 заключенных, но содержавшего во время войны более 12 000, по 12 и более человек в камерах, предназначенных для одного-двух человек. Беспорядочные репрессии привели к сбою в работе общественных служб и оставили местные школы без учителей. По всей провинции Гражданская гвардия выслеживала мэров, которые отказались применить указ о военном положении или объявили всеобщую забастовку против переворота. В деревнях, где не было постов Гражданской гвардии, генерал Гарсия Альварес приказал взять контроль над городскими советами местным правым[693].

Ситуация резко ухудшилась после прибытия последователей Онесимо Редондо вместе с отрядом войск, который возглавлял друг Франко, печально известный команданте Гражданской гвардии Лисардо Доваль. 23 июля фалангисты, эмоционально заряженные после того, как Онесимо провел с ними беседу на поле боя, добрались до Саламанки. Они подняли над ратушей свой флаг и потребовали имена всех арестованных левых, после чего начали вытаскивать людей из тюрьмы и расстреливать в близлежащей сельской местности. На самом деле, весной