Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

слабительное и избивали. Часто использовался так называемый закон о бегстве – ley de fugas (в народе – «гонка борзых» или «гонка кроликов»). Фалангисты говорили людям, что их перевозят из одной тюрьмы в другую. Потом на полпути их высаживали из грузовиков и объявляли, что они свободны. Когда те убегали, им стреляли в спины. Некоторые убийства совершали совсем юные подростки. Были случаи казней целых семей, причем обычно первыми расстреливали детей, чтобы увеличить страдания родителей. Тела, как правило, оставляли там, где они упали, что являлось частью террора. Впоследствии в дома уже расстрелянных мужчин приходили письма с требованиями сообщить об их местонахождении или явиться на военную службу[725].

По прибытии колонн землевладельцы воспользовались возможностью отомстить за республиканские реформы. На рабочих, которых считали подрывными элементами, были сделаны доносы. В нескольких населенных пунктах расстреляли людей, не имевших большого политического значения, например в Навас-де-Оро, где фалангисты убили 5 человек практически наугад. Там один касик предложил бандитам огромную сумму денег за то, чтобы они отрубили голову левому мэру. Сыновья касика, одетые в недавно приобретенную фалангистами форму, принимали в репрессиях активное участие. Численность членов Фаланги в Сеговии увеличилась с 30 человек до 18 июля до нескольких сотен за считаные месяцы. Особой мишенью в этой провинции являлись прогрессивные сельские учителя, которые, как полагали, отравляли умы рабочих либеральными идеями. Кое-где местным жителям удавалось предотвращать убийства школьных учителей или других уважаемых республиканцев. В тех немногих городах, где комитеты Народного фронта смогли удержать власть в течение нескольких дней, проводились особенно жестокие репрессии, несмотря на то что там не было ни насилия, ни даже арестов в отношении правых[726].

В Паленсии (столь же консервативной провинции, где сопротивление было минимальным), по оценкам местных историков, общее число казненных составило около 1500 человек, или 0,72 % населения. Среди них оказались гражданский губернатор, мэр, шахтеры и другие левые, которые возглавили неудачную попытку борьбы с переворотом в столице провинции. Их обвинили в военном мятеже. Больше всего жертв в Паленсии пришлось на шахтеров северных городов, хотя в более южных городах, таких как Каррион-де-лос-Кондес, Астудильо и Осорно, репрессии также были жестокими. По всей провинции количество казненных варьировалось от 1,1 до 3,3 % населения. Для оправдания репрессий использовался указ Молы о военном положении. Тех, кто в течение двух часов не сдавал имевшееся в распоряжении оружие, расстреливали. Тех, кто сдавал, задерживали и казнили[727].

В соседней провинции Леон ситуация была почти аналогичной. Несмотря на незначительность сопротивления перевороту, репрессии там отличались интенсивностью, особенно в шахтерских районах на севере и в трех других главных городах – Понферраде у границы с Оренсе и Ла-Баньесе и Асторге ближе к границе с Саморой[728]. Вопреки первоначальному энтузиазму по поводу переворота, епископ Леона, монсеньор Хосе Альварес Миранда, был настолько потрясен масштабами убийств, что начал ходатайствовать перед местными военными за некоторых заключенных, в том числе за Мануэля Сантамарию Андреса, профессора литературы в Институте Леона. Сантамарию посадили в конце июля в печально известную тюрьму Сан-Маркос только потому, что он был видным членом партии Асаньи, Izquierda Republicana. 4 сентября его, гражданского губернатора и еще 29 республиканцев приговорили к смерти. Его жена и семья отправились в Бургос и успешно ходатайствовали о том, чтобы приговор заменили на тюремное заключение. Весть об этой уступке достигла Леона раньше, чем они сами, и когда они вернулись, их встретил град пуль. Смягчение приговора было отменено в ответ на протесты военных властей. Всех приговоренных расстреляли 21 ноября 1936 года. Епископа оштрафовали на огромную сумму в 10 000 песет за то, что он посмел усомниться в решении военного трибунала[729].

В Саморе переворот быстро увенчался успехом, хотя железнодорожники продолжали сопротивление до конца 1940-х годов. Тюрьмы как в столице провинции, так и в другом важном городе, Торо, вскоре оказались переполненными. Избиения, пытки, нанесение увечий и изнасилования женщин-заключенных были частым явлением. Как и везде, охота велась на социалистов, профсоюзных деятелей, республиканских чиновников и школьных учителей. По подсчетам местных историков, мятежники убили в провинции более 1330 человек. В период с 31 июля 1936 года по 15 января 1937 года на кладбище Сан-Атилано было захоронено в общей сложности 875 человек, зарегистрированных просто как «найдены мертвыми» или «казнены по приговору суда»[730].

Пожалуй, самым ярким примером того, как репрессии в Саморе, как и во многих других местах Кастилии и Леона, отразились на невинных людях, стала история Ампаро Барайон, жены Рамона Х. Сендера, всемирно известного писателя и сторонника анархизма. Когда началась война, Сендер с женой и двумя детьми отдыхал в Сан-Рафаэле в Сеговии. Он решил вернуться в Мадрид и велел Ампаро отвезти детей в ее родной город Самору, где, как он был уверен, им бы ничего не угрожало. В действительности 28 августа 1936 года Ампаро вместе с семимесячной дочерью Андреа посадили в тюрьму после того, как она выразила протест военному губернатору по поводу убийства ее брата Антонио ранее в тот же день. Эта тридцатидвухлетняя мать, не совершившая ни единого преступления и почти не участвовавшая в политической жизни, подверглась жестокому обращению и в конце концов была казнена 11 октября. Ее преступление заключалось в том, что она была современной, независимой женщиной, ненавидимой за то, что сбежала от удушающего ханжества Саморы и родила детей от мужчины, с которым вступила в брак, не обвенчавшись.

Ампаро была не одинока в своих страданиях. Другие матери, которых держали при температуре ниже нуля без постельного белья, смотрели, как умирали их дети, потому что, у них самих, лишенных еды и лекарств, не было молока, чтобы кормить их грудью. Один из полицейских, арестовавших Ампаро, сказал ей, что «у красных женщин нет прав» и ей «следовало бы подумать об этом, прежде чем заводить детей». Другую заключенную, Пилар Фидальго Караса, арестовали в Бенавенте, поскольку ее муж, Хосе Альмоина, работал секретарем местного отделения PSOE. Всего за восемь часов до задержания и транспортировки в Самору она родила девочку. В тюрьме для проведения допросов ее заставляли каждый день много раз подниматься по крутой лестнице. Это спровоцировало опасное для жизни кровотечение. Для нее вызвали тюремного врача Педро Альмендраля. Но он отказался прописать что-либо для Пилар или ее ребенка и сказал ей, что лучшее лекарство для нее – это смерть. Многих молодых женщин насиловали, прежде чем убить[731].

Бургос, где до войны было сравнительно мало социальных конфликтов, сразу же перешел под контроль мятежников. В столице провинции немедленно задержали представителей республиканских