Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

Жуткое молчание крестьян, привозивших свою продукцию на рынок в Саламанке, поразило фалангиста Анхеля Алькасара де Веласко. «У них не было ни хлеба, ни справедливости. Почти все деревенские жители в своих плоских беретах были в трауре, и все же черное, что они носили, было надето не по погибшим на фронте». Они везли свои товары либо на ослах, либо на собственных спинах на рынок в грязном закоулке вдали от злорадных взглядов землевладельцев, сидевших с военными офицерами на террасах кафе на площадях: «Разложив свои товары на земле на маленькой рыночной площади, похожей на средневековый базар, они работали в безмолвии, в безмолвии ужаса. Они работали с тем страхом, который проникает в самую душу, опасаясь того, что малейшее раздражение хвастливых победителей приведет к обвинению в противодействии режиму (а все знали, что любое обвинение означало неминуемый плен, а иногда и загадочно продолжительный плен)»[709].

Любое чувство вины, которое могли испытывать убийцы в любой точке мятежной Испании, смягчалось оправданиями, представленными высшим духовенством. В середине августа Анисето де Кастро Альбарран, старший каноник кафедрального собора Саламанки, заявил по национальному радио:

Ах! Когда человек точно знает, что убивать и умирать – значит делать то, что угодно Богу, рука не дрожит, когда он стреляет из винтовки или пистолета, и сердце не трепещет, когда он встречает смерть лицом к лицу. Такова ли воля Божья? Такова ли воля Божья, чтобы я, если нужно, умер и, если нужно, убил? Что это – священная война или жалкий военный переворот?

Храбрецы, которые сегодня участвуют в восстании, – это люди глубочайшего религиозного духа, солдаты, верящие в Бога и Отечество, юноши, ежедневно причащающиеся. Нашим боевым кличем будет клич крестоносцев: «Такова воля Божья». Да здравствует католическая Испания! Да здравствует Испания Изабеллы Католички![710]

Епископ Авилы выпустил инструкции для своих епархиальных священников, которые говорят о соучастии в казнях заключенных без суда и следствия: «Когда речь идет об одном из частых и прискорбных случаев неожиданного обнаружения в сельской местности трупа человека, очевидно, с революционными симпатиями, но без официального подтверждения того, что он был приговорен к смерти законными властями, то просто запишите, что “труп появился в сельской местности… и был похоронен по церковному обряду”. Однако приходские священники должны избегать любых предположений, которые могли бы раскрыть виновника или причину этой трагической смерти»[711]. Свидетельства о хорошем поведении, выдававшиеся священниками, могли спасти жизнь. Отказ священника подтвердить, что кто-то является набожным католиком, был равносилен доносу. Тех священников, которые все же подписывали свидетельства, чтобы спасти прихожанина от смерти или тюремного заключения, наказывало их начальство. Архиепископ Сантьяго-де-Компостела отметил, что подобные акты христианского милосердия провоцируют скандал. Он приказал священникам своей епархии не подписывать свидетельства для принадлежавших к «антихристианским марксистским обществам». Все остальные должны были рассматриваться «без робости и колебаний, вызванных гуманными соображениями»[712].

Епископ Саламанки, монсеньор Энрике Пла-и-Дениэль, в знаменитом пастырском послании назвал военное восстание религиозным крестовым походом. В своем тексте «Два города», опубликованном 28 сентября и основанном на концепции святого Августина о градах Бога и Дьявола, он громогласно заявил, что «коммунисты и анархисты – сыновья Каина, братоубийцы, убийцы тех, кому они завидуют и предают мученической смерти только за то, что они культивируют добродетель». В начале 1942 года Энрике Пла-и-Дениэль стал архиепископом Толедо. В своей прощальной проповеди в кафедральном соборе Саламанки он выразил благодарность за то, что город, который он покидал, никогда не подвергался насилию со стороны «красных». Таким образом, – как отмечал Индалесио Прието – жертвы погибали просто за то, что были республиканцами или социалистами. Так, Хосе Санчеса Гомеса, популярного критика корриды из местной газеты El Adelanto, казнили за то, что он был другом Индалесио Прието[713].

Первыми жертвами в Саламанке, как и везде, стали те, кто выступал против военного переворота, и видные местные политики левого толка или профсоюзные лидеры. Излюбленными мишенями являлись школьные учителя и преподаватели университетов. Вскоре репрессии коснулись и тех, кто помогал Народному фронту, распространяя листовки или выступая в качестве распорядителей на собраниях. В некоторых случаях под суд отдавали поддерживавших центристские группы, обвиняя в том, что они отбирали голоса у правых. Как и во многих других местах, на жертв доносили лица, жаждавшие их имущества или близких женского пола. Особенно это касалось тех, кто владел бизнесом. Когда судебные процессы стали нормой, жертвы, у которых были деньги, часто подвергались шантажу со стороны тех, кого называли их защитниками. На самом деле «защитники» редко делали что-то большее, чем просто выполняли функции стенографистов. Тем не менее лейтенант Марсиано Диес Солис разработал целую схему вымогательства. Обвиненному говорили, что его ожидал суровый приговор, но за определенную плату Диес Солис мог добиться его смягчения[714].

Об умонастроениях, преобладавших среди представителей мятежных военных властей, можно судить по беседе в штабе генерала Молы в Бургосе 7 августа 1936 года между недавно назначенным губернатором провинции, подполковником Марселино Гавиланом Альмусарой, и юристом-республиканцем Хоакином дель Моралем, перебежчиком. Дель Мораль утверждал, что «Испания – это страна, где трусость носит самые красивые одежды. Страх в Испании рядится в разрешение конфликтов, терпимость к различиям между людьми, сосуществование и формулы. Никто не осмеливался взглянуть в лицо фундаментальным проблемам Отечества». Гавилан согласился, сказав: «Мы должны избавиться от всей этой чепухи о правах человека, гуманизме, филантропии и прочих масонских клише». Затем последовал оживленный разговор о необходимости истребления в Мадриде «трамвайных работников, полицейских, телеграфистов и консьержей». Один из присутствовавших предложил заменить предупреждение в многоквартирных домах «Поговорите с консьержем, прежде чем войти» на «Убейте консьержа, прежде чем войти»[715].

Хоакин дель Мораль был, пожалуй, типичным представителем тех, кто демонстрировал крайнюю ненависть к левым, чтобы скрыть свое собственное короткое республиканское прошлое. Будучи юристом и масоном, после падения диктатуры Примо де Риверы он вступил в республиканскую партию. Он писал яростные статьи против монархии, но так и не добился никакого политического поста. В результате глубоко озлобленный дель Мораль, обвинивший в своей неудаче то, что он считал фальсификацией выборов, выступил против Республики и написал ядовитые обличения в адрес тех, кто был более успешен, чем он сам. Прието он назвал «плутократом», Асанью – «пещерным человеком», а Франсеска Масию – «старым дедом-параноиком». Те, кто занимал более одной оплачиваемой должности в правительстве, стали «неграмотными тунеядцами». Дель Мораля арестовали в Бильбао по подозрению в