Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

своим народам две версии индустриальной современности, два разных набора правительственных обещаний […] обе стороны холодной войны обосновывали свое притязание на превосходство на способности своих правительств обеспечить изобильное и равное распределение хорошей жизни индустриальной современности»[223]. Американцам это удавалось лучше: план Маршалла и великодушное отношение к поверженной Германии (включая допуск западногерманского бизнеса на рынки США) для обывателя выглядели привлекательнее аграрных реформ в Восточной Европе, к которой прилагалось и изъятие Советским Союзом положенных ему репараций.

Разумеется, у этой «доброжелательной гегемонии» были свои границы. Как писали Уильям Пфафф и Эдвард Стиллман:

Русской целью 1940-х годов – что часто и открыто указывалось – было сокращение этой Европы, которая вторгалась на русскую территорию и угрожала русскому обществу шесть раз за триста лет (1941, 1920, 1915, 1812, 1709, 1610) – и тем самым раз-навсегда покончить с этой угрозой. Для выполнения этой цели Советы расчленили Германию и оккупировали Польшу, Венгрию, Румынию и балканские страны. […] Была долгосрочная и четкая цель: присоединить сердце Континента к новому советскому обществу и тем самым покончить с независимой историей региона, который на протяжении четырех столетий был агрессором против России.

Для американцев намерение господствовать и изменить Европу было менее явным и менее сильным, даже на бессознательном уровне; но побуждение переделать Европу несомненно присутствовало. На памяти ныне живущего поколения Европа дважды сотрясала мир; Америка, дитя более здравого европейского века, восстановила разумный и прогрессивный порядок, покончив с европейскими разногласиями и способностью Европы нарушать мир на планете.

Таким образом, Америка и Россия в 1945–1947 годах видели себя не просто как вне-европейские, но как пост-европейские державы. И поначалу Европа смирилась с этим вердиктом, не веря больше в то, что она способна – или даже годится для – к независимости[224].

Самым ярким проявлением этого неверия стала легкость, с которой США смогли превратить Брюссельский договор 1948 года, заключенный Великобританией, Францией и странами Бенилюкса и явно направленный против немецкого реваншизма (в преамбуле и ст. 7), в Организацию Североатлантического договора (НАТО), которая была направлена против совсем другой страны. И своей неформальной задачей НАТО имело недопущение возрождения Западной Европы как самостоятельной военной силы, установление над ней военно-политического контроля и, последнее, но не по значению, абортирование самой мысли, что интересы Западной Европы могут вступить в противоречие с интересами США и потому она может быть соперником или врагом США.

Сама организация НАТО позволяет контролировать процесс военного строительства во всех странах, входящих в него. Не является ни случайностью, ни совпадением то, что, когда в 1960-е годы Франция приняла решение обзавестись силами стратегического атомного сдерживания, она сперва добилась вывода иностранных войск со своей территории и вывела французские войска из подчинения Объединенного командования НАТО. Только после этого приступила к созданию стратегических сил сдерживания, а перед этим предварительно испытала собственное атомное оружие. Не менее характерно то, что все истории с совместными разработками в сфере стратегических вооружений между Британией и США приводили к тому, что на каждой итерации британцы теряли великодержавные возможности и становились все сильнее зависимы от США. Такова была послевоенная слабость Западной Европы, что с наиболее сильной оппозицией НАТО столкнулось в самих США, где правые консерваторы в Конгрессе, традиционно недолюбливавшие зарубежные обязательства и тем более помощь зарубежным странам, делали все, что в их силах, чтобы США не вступали «в постоянный союз с определенной частью света». Главным трубадуром этих сил был Роберт Тафт, сын президента США Уильяма Говарда Тафта, по прозвищу «мистер республиканец». С его точки зрения, та версия холодной войны, что отстаивала администрация Трумэна, была лишь способом закрепить и легитимизировать «Новый курс» внутри страны и активистскую политику с подразумеваемым ею увеличением военного и дипломатического аппарата страны и его использованием по, так сказать, прямому назначению. Ему вообще не была по вкусу «склонность вмешиваться в дела других государств, полагая, будто мы своего рода полубоги или Санта-Клаус, который решит все проблемы мира»[225].

Впрочем, стоит отметить, что, несмотря на много грозных слов, произносимых пропагандистскими и дипломатическими ведомствами СССР и США, обе стороны признавали реальность, сложившуюся «на земле», и не стремились прямо покушаться на то, что считали однозначной сферой влияния другого. Так, хотя Соединенные Штаты поднимали очень много шума о судьбе Восточной Европы и хотели бы видеть ее в сфере своего влияния, а не СССР, отказывались прямо помогать восточноевропейским националистам, пределом была заброска заведомо обреченных диверсионных групп из числа эмигрантов и беженцев по морю и воздуху. Это привело бы к большой войне, в которой не были заинтересованы ни США, ни СССР. Поэтому мятежи в Берлине в 1953 году и в Будапеште в 1956 году не получили прямой поддержки США (хотя пропаганда сыграла подстрекательскую роль).

Сталин, соблюдая со своей стороны взятые на себя договоренности в Ялте и Потсдаме, не стремился к «коммунизации» Западной Европы. Наиболее внятно и жестко критика сталинской политики слева изложена в заметке Эрнста Генри «К вопросу о внешней политике Сталина»[226] – восторженные рецензенты отзываются о ней так: «Автор убедительно доказал, что И.В. Сталин, физически уничтоживший практически весь Коминтерн, действительно проводил вовсе не интернационалистскую коммунистическую внешнюю политику. По сути, он продолжил сверхдержавную линию русских царей, которая однажды уже привела страну к бесславному участию в Первой мировой войне и хаосу 1917 года, выйти из которого ценой огромных жертв удалось лишь благодаря партии большевиков и гению В.И. Ленина». Американская историография более позднего времени также пришла к выводу:

У Сталина было три выбора […] Он мог либо уступить и принять всю американскую мирную программу целиком – что означало, среди прочего, принять восточноевропейские правительства, враждебные Советскому Союзу. Он мог последовать совету революционеров-доктринеров в своей стране, считавших, что лучший шанс России заключается в разжигании мировой революции. Или же он мог выбить крупные репарации из Германии и попытаться достичь взаимопонимания […] на основе необходимости восточноевропейских правительств, необязательно коммунистических, но дружественных Советскому Союзу[227].

Это, впрочем, не отменяло более крупных американских целей, не сводимых к одному лишь «сдерживанию».

Но хотя Европа после 1947 года была прочно расколота – из западноевропейских правительств были убраны коммунисты, из восточноевропейских – некоммунисты, Азия продолжала бурлить. Именно там США потерпели свое тяжелейшее дипломатическое поражение за всю историю холодной войны (а может быть, за всю историю своей дипломатической деятельности). Китай давно был целью американского проникновения. После Второй мировой войны казалось, что США наконец-то у цели. В Китае у власти закрепился режим партии Гоминьдан во главе с генералиссимусом Чан Кайши. Режим Чан