Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Райхерт решает предъявить Виртсу правдоподобную причину: заболевшую тифом Отваль срочно отправили обратно в Биркенау, чтобы она не заразила «подопытных» в блоке № 10. Виртс принимает это объяснение. Или делает вид, что принимает. По словам Отваль, в конце концов в ноябре 1943 года она и вправду заболела тифом.

Пройдя курс «лечения сном», психиатр спокойно вернулась к своим обязанностям в больнице. Но до самой смерти[284] ее будет мучить назойливый вопрос: «И по сей день я спрашиваю себя: можем ли мы, для того чтобы сохранить “чистую совесть”, позволить кому-то другому взять на себя задачу, которая в будущем может стать для него источником страданий. У меня нет ответа на этот вопрос».

Еще две женщины покинули 10-й блок с разницей в несколько часов. Первой стала Магда Хеллингер. Она предстала перед следователем Politische Abteilung Вильгельмом Богером, который потребовал объяснить, почему две узницы, выбранные Бегером, остались в блоке № 10. Хеллингер продолжала стоять на своем, несмотря на то что он повторял свой вопрос – и, несомненно, бил ее, – она не знает. Богер приговорил ее к восьми дням одиночного заключения. «Aufseherin Ирма Грезе забрала меня обратно в Биркенау». Вторая – доктор Янина Ковальчик. Вебер отпустил ее – неслыханное решение, если учесть, как редко власти лагеря кого-то освобождали. Янина подписывает пункт о неразглашении, соглашается писать статьи для Вебера, которые он будет подписывать своим именем, и 8 августа 1943 года покидает Освенцим. Янина будет рожать в окружении семьи.

VII. Музыка и смерть

АПРЕЛЬ – ИЮЛЬ 1943 ГОДА

Перед своим возвращением в 10-й блок Освенцима Аделаид Отваль смогла снова увидеться с Даниэль Казановой. «Я нашла ее изменившейся, бледной, опухшей. Она рыдала всю ночь, зная о судьбе, ожидавшей ее подруг. <…> Она разработала для себя целую программу: найти им “работу”, воровать для них лекарства и продукты, делиться с ними своим пайком и, самое главное, оказывать им постоянную и надежную моральную поддержку изо дня в день».

Казанова решила помочь всем женщинам лагеря, а не только тем, кто прибыл с ее конвоем. Поэтому она пожимает руки медсестрам и врачам, представляясь и спрашивая, чем она может быть полезна. Маргита Швальбова вспоминает: «В светящихся черных глазах этой корсиканки сверкали решимость, чувство локтя, искренность. Даниэль была молчалива. И все же за короткое время она стала знаковой фигурой не только для француженок, но и для всех, кто ее знал. Она обладала врожденной способностью находить общий язык с женщинами независимо от социального класса, к которому они принадлежали, политических убеждений и моральных устоев. Она входила в бараки, кишащие вшами, оставалась у постели зараженных тифом, держала за руки больных и умирающих, отчаянно сражаясь за каждую жизнь».

У Даниэль есть напарница, подруга Маи Политцер, которая устроилась медсестрой. Обе они присоединились к Швальбовой и ее движению Сопротивления, чтобы доставать лекарства.

Благодаря Казанове во время переклички 23 марта прозвучали четыре номера из французского «конвоя 31 000»: Элен Соломон, Мари-Элиза Нордман, Мадлен Одру (31660), 28 лет, учительница, дочь сельскохозяйственного инженера, и Мадлен Дешавассин (316639)[285], 43 года, инженер-химик, готовившая взрывчатку для своей группы FTP. Все эти женщины были переведены в Stabsgebäude, где воссоединились с Клодетт Блох. Ева Тихауэр рассказывает: «Клодетт Блох удалось включить в группу француженок».

Клодетт была знакома с некоторыми из них. В Париже она занималась в одной лаборатории с Мари-Элизой Нордман, а с остальными познакомилась в мае 1942 года в тюрьме Санте, перед тем как все они были депортированы. Клодетт Блох теперь была не просто заключенной, а руководителем лаборатории, и все благодаря… микроскопу. Как это ни удивительно для доктора агрономии, но Цезарь не знал о важности этого прибора. Он обнаружил его в чемодане одного из евреев и привез в Райско. Понимая, что микроскоп может спасти узников-ученых, Клодетт поспешила научить Цезаря им пользоваться. С помощью лезвия бритвы она сняла полоску кожицы с корня кок-сагыза – одуванчика, из которого добывают латекс для производства каучука, добавила каплю воды, каплю красителя и зажала между двумя предметными стеклами. Затем она предложила Цезарю заглянуть в окуляр микроскопа, чтобы понаблюдать за клеточной тканью.

Что было известно о наблюдениях в микроскоп в 1943-м? Встречалась ли Клодетт Блох с бежавшим из Берлина после пожара в Рейхстаге химиком Эрвином Чаргаффом, получившим место в Париже? Чаргаффом, которому предстояло в 1945 году открыть структуру ДНК и сформулировать законы, которые носят его имя? В любом случае Клодетт Блох удалось поразить Цезаря. «Я заявила ему, что, обладай я лучшим оборудованием и небольшой командой ученых, могла бы создать лабораторию, достойную этого названия». И добавила: «До этого момента мы просто высаживали образцы, полученные из Украины, и каждое новое поколение было хилее, чем предыдущее, давало все меньше и меньше латекса». Препарируя стебли, объясняла Клодетт, «женщины могли бы определить, какие из них наиболее богаты латексом, и выращивать только те, которые дают наилучший урожай». Амбициозный Цезарь разрешает Клодетт отправиться на склады «Канады» на поиск микроскопов и оборудования, необходимого для создания современной лаборатории. Клодетт попадает в «Канаду». Ошеломленная богатствами складов, она совершает ошибку, «организовав» себе несколько трусиков[286], и на неделю оказывается в одной из камер 11-го блока.

Стоматологический кабинет Даниэль Казановы

Казанова потребовала и получила «переводчицу», 24-летнюю еврейку Фелину Кайтак (26801); запросила второго хирурга, Марию Ханель (38996). Зубы у заключенных из-за авитаминоза и побоев выпадали с впечатляющей скоростью. Мария Зосника, 17 лет, родившая в Париже в польской семье и депортированная в феврале 1943 года, проходила лечение в стоматологическом кабинете. Она рассказывает: «У меня болел зуб. Даниэль Казанова была стоматологом и коммунисткой, нееврейского происхождения. Она щипцами вырвала мне зуб […]. У меня во рту оставалось не так много зубов. У нас ничего не было. Ни зубной пасты, ни щеток».

29 апреля 1943 года, через двенадцать дней после прибытия греческого конвоя, Соня Фишман становится секретарем стоматологического блока Биркенау. Из шести женщин, работавших в отделении, только две оставят показания. Первая – Мария Ханель. Она объяснит, что стоматолог СС Карл-Хайнц Тойбер[287], который проводит селекции на пандусе, «позволил нам оказывать такую стоматологическую помощь, как установка фарфоровых пломб, что было строго запрещено». Вторая – Ханси Зильберштейн (37215), 19-летняя уроженка Берлина. Высокой, стройной и темноглазой Ханси было всего 9 лет, когда Гитлер пришел к власти. Ее отец, владелец магазина тканей, был арестован во время Хрустальной ночи. Когда магазин конфисковали, отец, чтобы прокормить семью, стал шить шляпы, мать нанялась помощницей садовника, а Ханси начала учиться на помощника воспитателя еврейской школы. Затем всю семью, включая брата Ханси, отправили работать на фабрику, где они и трудились до самой депортации.

После отбора, по дороге в Биркенау, Ханси удалось