История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

Можно было бы предположить, что трудности в определении понятия богатства присущи только относительно «примитивным» обществам, но это не так: проблема существует даже для экономически развитых обществ. В общем-то, экономической науке еще только предстоит дать убедительное определение богатства. Прежде всего, если мы хотим рассмотреть распределение всех экономических ресурсов, то нам следует, как предлагают некоторые экономисты, включить в наше определение «человеческий капитал», а возможно, и «социальный капитал», которые оказываются примерными эквивалентами, выявленными на примере малых сообществ. Однако на практике подавляющее большинство исследований фокусируется только на «нечеловеческом капитале», то есть на материальном богатстве (недвижимом имуществе и финансовых активах). Одним из оснований подобной тенденции является тот факт, что материальное богатство можно легко купить и продать, в то время как человеческий капитал – нет (хотя в некоторых исторических условиях это было отчасти возможно благодаря работорговле)3. Другая, более важная причина также коренится в области практики: нерыночное богатство в любом обществе трудно отследить и оценить. Так что в нашем рассуждении основное внимание будет уделяться только материальному богатству, хотя его связь с человеческим и социальным капиталом, в том числе с политической властью, и их взаимное влияние также будут подробно рассматриваться.

Понятие материального богатства тесно связано с понятием «чистой стоимости», то есть стоимости активов (имущества) за вычетом долгов. Для данного исследования, учитывая его сравнительную направленность и длительный охват, чистая стоимость представляется наиболее очевидным и эффективным рабочим определением богатства, хотя следует уточнить, что на практике показатели, по которым устанавливается его величина, относятся в основном к официальным данным. Как точно подметили экономисты Джеспер Ройн и Дэниел Вальденстрём, в современных индустриальных и постиндустриальных обществах существуют три основные категории «проблемных активов», которые трудно отследить и оценить: (1) средства пенсионного обеспечения и социального страхования (точнее, текущая стоимость прав на получение подобных платежей в будущем), которые в принципе не подлежат продаже, не могут быть свободно конвертированы в другие формы индивидуального потребления, а значит, не могут быть однозначно отнесены к «частной собственности»; (2) потребительские товары длительного пользования, такие как автомобили, мебель или одежда, которые обычно не учитываются при налогообложении и, таким образом, остаются незамеченными, но в целом могут иметь значительную ценность (подсчитано, что в Швеции с 1810 года по сегодняшний день товары длительного пользования составляли примерно 10–20 % не-денежных активов в стоимостном выражении); и (3) иностранные активы, которые, как правило, отсутствуют во внутренних налоговых оценках и которые во все времена было относительно легко скрыть от налоговых служб – возможно, сегодня это особенно важно, учитывая высокую мобильность капитала в развитой глобализированной экономике4.

Проблема, с которой мы сталкиваемся при изучении современных обществ – невозможность выявить все компоненты гипотетического общего чистого капитала, имеет место и при исследовании доиндустриальных обществ, хотя, возможно, в меньшей степени. Мы склонны думать, что по мере углубления в прошлое объем доступной информации имеет тенденцию к уменьшению. Однако, когда мы начинаем рассматривать конкретно богатство, оказывается, что общества позднего Средневековья и раннего Нового времени гораздо больше занимались его измерением и оценкой, чем среднестатистическая западная страна сегодня (по той простой причине, что личное богатство, как правило, было основной статьей налогообложения). Когда налогообложение переходит от богатства к доходу – особенно со второй половины XIX века, – наблюдается увеличение объема информации об уровне и распределении доходов, но объем данных об уровне и распределении богатства при этом снижается. Хотя даже в тех областях и исторических периодах, по которым информация о богатстве относительно обширна, остается проблема, заключающаяся в том, что компоненты богатства, которые были зарегистрированы для целей налогообложения, могли различаться. И все же на Западе, начиная со Средневековья, на протяжении Нового времени и далее, пока распространение и обобщение налога на доходы физических лиц полностью не изменило ситуацию, обнаруживаются некоторые закономерности, наиболее важной из которых является акцент на недвижимость как на основную составляющую налогооблагаемого богатства. В отчетах по налогу на имущество, которые были широко распространены в Южной и Центральной Европе и составляли основу для распределения налогового бремени между домохозяйствами, основную часть учтенных объектов составляли земли и здания, и на то есть веские основания: в тех крайне редких случаях, когда мы можем наблюдать все (или почти все) составляющие богатства, мы неизменно обнаруживаем, что подавляющую часть стоимости всех объектов собственности составляет недвижимость.

Например, во Флорентийском государстве (Тоскана) в 1427 году, когда были предприняты поистине исключительные усилия для полной оценки финансовых возможностей всех домохозяйств, недвижимость составляла 53,4 % от общего богатства, движимое имущество (включая инвестиции в бизнес) – 29,5 %, а доля государственного долга – 17,1 %. Однако эти средние общегосударственные показатели скрывают реальность, в которой недвижимость была еще более распространенным компонентом богатства. В 1427 году Флоренция являлась одним из богатейших городов мира и одним из главных финансовых центров Европы, то есть обладала огромным финансовым капиталом. Но финансы были сосредоточены в руках очень немногих и почти исключительно городских жителей. В сельской местности, где проживало подавляющее большинство населения Тосканы, на недвижимость приходилось 90,6 % общего богатства, на движимое имущество – 9,3 %, а инвестиции в государственный долг были незначительными – 0,1 %. Состав тосканских сельских вотчин хорошо отражает типичную для позднего Средневековья ситуацию, по крайней мере за пределами главных городов5.

В то время в сельских районах Европы богатые неизменно контролировали обширные земли – но даже в городах, где богатейшие люди часто также владели значительным финансовым капиталом, они одновременно были и основными владельцами недвижимости: великолепных городских особняков, ферм и земель в сельской местности близ города. В тех редких случаях, когда мы можем измерить корреляцию между владением движимым имуществом и недвижимостью, она обычно чрезвычайно высока в сельской местности (0,98 в трех сотнях Эйлсбери[3] в Англии в 1524–1555 годах), но сильна и в городских условиях, где финансовый капитал был наиболее распространен (0,64 во Флоренции в 1427 году). Действительно, сам факт, что налогообложение богатства в доиндустриальной Европе было сосредоточено главным образом на недвижимости (частичным исключением является Англия), говорит о том, что именно в глазах общества имело значение для определения финансовых возможностей домохозяйства – в абсолютном выражении и, что еще более важно, в относительном выражении, поскольку данные о налоге на имущество в большинстве случаев использовались для распределения заранее установленной суммы между домохозяйствами, которые должны были внести свой вклад пропорционально оценке их богатства. Еще в 1847 году, даже в таком крупном и важном городе, как Париж, если смотреть только на состав состояний самых богатых людей (более одного миллиона франков того времени),