Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Несмотря на поток тревожных новостей, Касарес Кирога поначалу не осознал серьезности ситуации. Однако к 9 часам вечера 18 июля он ушел в отставку, а Асанья сформировал для умиротворения мятежников центристский кабинет во главе с умеренным республиканцем Диего Мартинесом Баррио. Тот сделал невероятный жест, позвонив Моле в 2 часа ночи 19 июля, чтобы предложить компромиссное решение. Такое обращение к генералу-мятежнику было для Мартинеса Баррио унизительным, но он пошел на эту жертву, чтобы избежать кровавой братоубийственной борьбы. Разговор был холодно-вежливым, но бесполезным. Мола отказался от предложенного ему места в кабинете министров на том основании, что было уже слишком поздно, поскольку примиренчество стало бы предательством по отношению к рядовым сторонникам и мятежников, и правительства[762].

19 июля был опубликован приказ Молы об объявлении военного положения в Памплоне, в котором говорилось: «Восстановление авторитета власти неизбежно требует, чтобы наказания были образцовыми и применялись без сомнений и колебаний в смысле как суровости, так и быстроты исполнения»[763]. Позже в тот же день он обратился к собранию всех алькальдов провинции Памплона:

Необходимо сеять террор. Мы должны создать впечатление господства, устраняя без угрызений совести и колебаний всех тех, кто думает не так, как мы. Трусости быть не должно. Если мы хоть на мгновение усомнимся и не сможем действовать с величайшей решимостью, мы не победим. Любой, кто скрывает коммуниста или сторонника Народного фронта или тем более им помогает, будет расстрелян[764].

Одной из первых жертв стал командующий Гражданской гвардией в Памплоне Хосе Родригес Медель, чье преступление заключалось в том, что он не нарушил своей клятвы верности законной власти. Когда он отказался присоединиться к выступлению военных, Мола пообещал ему, что он сможет спокойно покинуть город. Говорят, что чуть позже он сказал: «Мы должны ликвидировать этого ублюдка». Вскоре после этого Родригес Медель был застрелен гражданскими гвардейцами его гарнизона. Трое гвардейцев, которые отказались присоединиться к мятежу, также были расстреляны[765]. В середине августа Мола заявил группе журналистов: «Моя цель – восстановить Испанию и наказать жалких убийц, которые являются нашими противниками»[766].

Для Молы, как и для его соратников по заговору Франко и Кейпо де Льяно, испанский пролетариат был низшей расой наподобие марокканцев, которую нужно было покорить с помощью внезапного и бескомпромиссного насилия. В годы существования Республики они все больше утверждались в мысли, что между колонизированными марокканцами и испанскими рабочими нет никакой разницы. В начале войны Мола заявил: «Мы, и только мы, военные, должны начать это [т. е. мятеж]. Это наше право; такова национальная воля, потому что мы точно знаем масштаб нашей власти»[767]. На смену мечтам военных о создании новой Испанской империи пришла решимость покорить саму Испанию теми же методами, которые использовались в Марокко.

Однако, в то время как Франко и Кейпо осуществляли освоенный ими в Северной Африке показательный террор на юге Испании, Мола отвечал за репрессии в северных провинциях, где ситуация существенно отличалась. В Наварре, Алаве, восьми провинциях Старой Кастилии, трех провинциях Леона и четырех провинциях Галисии, а также в двух третях провинции Сарагоса и практически во всей провинции Касерес мятеж был успешно осуществлен за считаные часы или дни. В этих глубоко консервативных католических регионах, которые быстро перешли под контроль Молы, резню невозможно было оправдать якобы имевшими место зверствами левых или угрозой коммунистического переворота, как это делалось в Андалусии и Бадахосе. По сути, «преступления» казненных сводились к тому, что они проголосовали за Народный фронт и оказались не готовы признать свое подчиненное положение как рабочего или женщины[768]. Несмотря на то что сопротивление левых в областях, контролировавшихся Молой, было минимальным, карлисты, Фаланга и другие местные правые проводили репрессии и там. Это был кровавый хаос. Стремясь устранить «тех, кто думает не так, как мы», Мола распорядился, чтобы рьяные сотрудники вроде Гарсиласо составляли для него соответствующие списки. В число тех, кого ждали «образцовые наказания», помимо профсоюзных деятелей и членов левых партий, входили всевозможные эксцентрики – масоны, вегетарианцы, нудисты, спиритуалисты, эсперантисты. Все они должны были быть арестованы и если не убиты, то подвергнуты пыткам[769]. Передавая своему другу Хосе Марии Асконе второй экземпляр своего дневника, Ирибаррен указал в пояснительной записке, что Мола вычеркнул оттуда предложение «Эта война решит для нас аграрную проблему» – порыв, достойный Гонсало де Агилеры[770].

И все же, хотя он и отдал указание осуществлять показательный террор, всего через десять дней после начала мятежа Мола заметил своему секретарю Ирибаррену: «Каждая гражданская война ужасна, но эта характеризуется поистине чудовищной жестокостью»[771]. Похожий проблеск раскаяния можно заметить и в том, что он сказал 30 августа. Когда посетивший его в Вальядолиде Хиль-Роблес спросил, как идут дела, Мола обхватил голову руками и воскликнул: «Мы влипли по-крупному. Я бы отдал все, чтобы эта война закончилась к концу года и унесла всего сто тысяч жизней»[772].

Так как именно Мола отправил Хуана Ансальдо в Португалию за Санхурхо, весть о гибели генерала в результате крушения этого самолета 20 июля, наряду с новостями о поражениях Фанхуля в Мадриде и Годеда в Барселоне, повергла его в отчаяние. Перепады его настроения от безудержного оптимизма к суицидальному пессимизму позволяют заподозрить у него биполярное расстройство[773]. Через два дня после фатального происшествия с Санхурхо Мола переместил свою штаб-квартиру на юго-запад, в Бургос, избавившись таким образом от влияния карлистов. В своей первой речи в Бургосе он заявил, что контролирует всю Испанию, кроме Мадрида и Барселоны[774]. Он дал триумфальные интервью нескольким иностранным корреспондентам. 23 июля в беседе, то и дело прерываемой пальбой по казнимым республиканцам, он заверил американца Рейнольдса Паккарда и его жену Элеонору:

Вы можете быть уверены, что борьба закончится в течение следующих трех недель. Я говорю вам это, потому что, если бы я не был уверен, что эта революция увенчается успехом быстро и без большого кровопролития, я бы никогда не принял в ней участия.

Паккард описывал его как «высокого, невзрачного человека, который смотрел сквозь очки в черепаховой оправе и подыскивал слова, чтобы выразить свою мысль. Нам показалось, что он не способен на политическое лицемерие»[775].

Британский корреспондент Daily Express Сефтон Делмер увидел его таким: «Высокий, слегка сутулый, немолодо выглядящий аскет, который, со своими близорукими глазами за линзами очков, скорее соответствовал моим представлениям о папском секретаре,