Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

В Саламанке и других городах одноименной провинции, таких как Сьюдад-Родриго, Ледесма и Бехар, сопротивление было быстро и жестоко подавлено. Поскольку в Саламанке несколько месяцев накануне военного переворота практически не было случаев насилия, большинство либералов и левых не предприняли попытки бежать. Тем не менее военные организовали там преследование либералов, левых и профсоюзных деятелей. Местные правые создали гражданские патрули (Guardia Cívica) – военизированные формирования, которые осуществляли практически неконтролируемые репрессии, вылившиеся в частные вендетты и неприкрытую преступную деятельность. Вооруженные колонны фалангистов нападали на деревни и забирали тех, в ком признавали левых. После допросов и пыток некоторые из них просто «исчезали», а других переводили в провинциальную тюрьму. Многие из заключенных умирали от болезней из-за антисанитарных условий в тюрьме, которая была рассчитана на 100 заключенных, но вмещала во время войны более двух тысяч, по 12 или более в камерах, предназначенных для одного или двух человек[791].

31 июля 1936 г. Мола выступил по Radio Pamplona с первым из нескольких своих радиообращений, в которых он неизменно подчеркивал, что готов к продолжению беспощадных репрессий. Он заявил:

Я мог бы воспользоваться нашими нынешними благоприятными обстоятельствами, чтобы предложить врагам как-то урегулировать ситуацию путем переговоров; но я не хочу этого делать. Я хочу победить их, чтобы навязать им мою и вашу волю, чтобы уничтожить их. Я хочу, чтобы марксизм и красный флаг коммунизма запомнились в истории как кошмар, но как кошмар, который был смыт кровью патриотов.

Эта позиция близка к популярным среди правых органическим теориям. Для Молы кровопролитие было биологической необходимостью[792]. В частных беседах он высказывал похожие взгляды. 18 августа он сказал Мильяну Астраю: «На этом этапе войны я выбрал войну без пощады. Те, кто поднял оружие против нас, против армии… расстреляйте их. Если бы я увидел в рядах врага своего отца, я бы сам его застрелил»[793]. Его похвальба, что он счастлив подписывать по три или четыре смертных приговора в день, была одним из многих приведенных в дневнике Хосе Марии Ирибаррена откровений, из-за которых Мануэль Ариас Пас, уполномоченный в Управлении прессы и пропаганды, в возмущении потребовал конфискации тиража. В том же разговоре Мола признавался, что, если бы он не был солдатом, он хотел бы стать хирургом[794].

20 августа Мола перенес свою штаб-квартиру в мэрию Вальядолида. Там он проработал два месяца. Пока перевозили его мебель, он отправился в Саламанку, чтобы встретиться с новоприбывшим Ягуэ. Тот усиленно бравировал кровью, пролитой в Бадахосе. Когда Ягуэ пришло время уезжать, вокруг его кортежа собралась ликующая толпа. Мола демонстративно обнял его со словами: «Вот мой любимый ученик»[795].

В середине декабря философ Мигель де Унамуно писал своему другу Квинтину де Торре про Франко и репрессии:

Что касается Каудильо – я полагаю, вы имеете в виду бедного генерала Франко, – он совершенно не контролирует этих репрессий, этот дикий тыловой террор. Он просто позволяет всему этому происходить. Тыловые репрессии – дело рук этого ядовитого и злобного монстра-извращенца, генерала Молы[796].

После смерти Санхурхо, Годеда и Фанхуля только Мола из всех генералов был способен в будущем бросить вызов Франко. Мола и Франко были людьми совершенно разного типа, как по политическим предпочтениям, так и по темпераменту. Ирибаррен провел между ними завуалированное сравнение: «Мола не был ни холодным, ни невозмутимым, ни герметичным. Он был человеком, по лицу которого все можно было сразу понять, поскольку на нем отражалось любое разочарование». Казалось, Мола не обращал внимания на вопросы безопасности: в одиночку или с приятелем он гулял по Бургосу в гражданской одежде, заходя то в кафе, то в кино. Он совершал автомобильные поездки без сопровождения. В его хаотичном штабе не соблюдалось никаких мер предосторожности. Практически любой мог зайти к нему поговорить[797]. Он не обращал внимания не только на вопросы собственной безопасности, но и на свой имидж. Мола не поощрял прессу, в то время как Франко регулярно давал интервью, в которых лгал о собственной значимости. Мола же неизменно отказывался от бесед с журналистами, за что приобрел прозвище «генерал-невидимка»[798].

Однако в роли технического руководителя мятежа Молу ждали серьезные неудачи, тогда как марокканской армии под командованием Франко вскоре предстояло стать краеугольным камнем победы националистов. Главной ошибкой плана Молы стало его предположение, что мятежники добьются успеха во всех крупных городах, кроме Мадрида. Даже по его собственному признанию, это было практически невозможно. В середине июня в Памплоне он заявил группе своих соратников: «У нас нет шансов победить ни в казармах, ни на улицах»[799]. Поражение выступления военных в Барселоне, Валенсии, Стране Басков, Сантандере и Астурии серьезно затруднило отправку войск в направлении Мадрида для гарнизонов Сарагосы, Памплоны, Бургоса и Вальядолида. Мола давно знал, что призывники в европейских частях не испытывают по этому поводу никакого энтузиазма. Более того, он осознал, хотя и с некоторым запозданием, факт нехватки оружия и боеприпасов. Уже 22 июля 1936 г. он жаловался монархисту Хосе Игнасио Эскобару, что даже минимальной военной помощи со стороны Франции могло бы хватить мадридскому правительству, чтобы склонить чашу весов в пользу Республики. Он с неохотой признавал, что у него недостаточно сил, чтобы взять Мадрид, и поэтому он полностью зависит от африканских колонн Франко[800]. Об отсутствии у него стратегического опыта свидетельствует сделанное им 15 августа заявление, что за всю свою карьеру он никогда не командовал силами столь крупными, как те, что он послал в Сомосьерру[801].

И Мола, и Франко обращались к властям Третьего рейха с просьбами о помощи. Разница заключалась в том, что эмиссары Франко были немцами, которые имели прочные связи в нацистской партии и были снабжены достоверной документацией и относительно амбициозными запросами. У посланника Молы Хосе Игнасио Эскобара не было при себе ни бумаг, ни конкретных просьб, кроме как о 10 млн винтовочных патронов. Ему пришлось задействовать давнишние контакты в консервативном немецком дипломатическом корпусе, который враждебно относился к любым авантюрам в Испании. В глазах немцев Франко явно был главным генералом мятежников, в то время как Мола представлялся им непрофессиональным и недальновидным. Действительно, даже сам Мола, казалось, не мог думать ни о чем, кроме патронов и их возможной стоимости[802]. 3 августа он отправил Франко довольно жалкую телеграмму: «Прошу вас телеграфировать послу в Берлине Аграмонте с просьбой сообщить немецким политическим деятелям, что мы с вами не имеем разногласий как по вопросам военных действий, так и в отношении проекта национального восстановления. Это важно, поскольку есть те, кто думает иначе»