История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

И все же мы могли бы задаться вопросом, отражает ли научный дискурс, который явно относится к высокой культуре, более широкий культурный контекст Запада того времени. Ответ на этот вопрос в целом, безусловно, утвердительный. Что касается восприятия сверхбогатых как потенциально опасных для правильной работы политических и правительственных институтов, то об этом свидетельствует внутренняя антимагнатская политика многих европейских государств. А что касается отношения к богатым как к грешникам, то существует множество доказательств того, что сами богатые считали свое поведение греховным. К этому можно добавить привлекательность радикально настроенных против богатства еретиков, таких как вальденсы, активно действовавших во Франции и Италии с конца XII века. Они привлекали не только бедняков, но даже в большей степени ремесленников, составлявших средние слои средневековых городских обществ, что свидетельствует о совершенно неблагоприятном для стремления к материальному богатству культурном контексте15. В конце концов, как отметил почти сто лет назад историк экономики Аминторе Фанфани (впоследствии ставший видным политиком послевоенной Италии) – хотя схоластические доктрины разрабатывались и обсуждались в определенной социальной среде, отголоски их были слышны всем. Так было еще и потому, что никакой альтернативы не существовало – единственная теория о материальных благах была построена с учетом превосходства духовных интересов, в чем ключевую роль сыграл Фома Аквинский16. Но в позднее Средневековье ситуация начала меняться: потребности материального мира привели к существенным изменениям в концептуализации некоторых ключевых особенностей экономики и общества. И в этом контексте богатым и сверхбогатым была наконец отведена определенная социальная роль.

Определение роли богатых. От грешников до избранников

При изучении средневековых трактатов, в которых обсуждается место богатых в обществе, становится очевидным, что начиная с XV века в этой сфере происходили значительные изменения, которые в XVI веке только усилились. Богатые и даже сверхбогатые, которых раньше теологи и философы изображали в лучшем случае как социально неблагополучных грешников, стали представляться важными членами общества, обладающими определенными моральными добродетелями. Во-первых, появилось объяснение, почему создание крупных частных состояний может быть в какой-то степени полезно для общества в целом, а значит, и жадность, без которой такие состояния никогда бы не появились, также имеет положительную сторону. Точнее, склонность к накоплению стала переопределяться как потенциально полезная для общества, но различие между теми, кто хорошо или плохо использовал накопленные ресурсы, по-прежнему проводилось17. В качестве примера такого переосмысления природы жадности и социальной функции «добродетельного жадины» рассмотрим отрывок из трактата De Avaritia («О жадности») тосканского гуманиста Поджо Браччолини:

Вы считаете, что если некоторые люди жадны более других и, кроме обычной жадности, испытывают страсть чрезмерную, то они должны быть изгнаны из города. Но я, наоборот, полагаю, что они должны быть привлечены как удобная опора для оказания помощи народу. Жадные в изобилии имеют деньги, которыми помогают больным и слабым и могут облегчить нужду многим людям, содействуя тем самым частным лицам и государству. Так же, как у народов и городов с хорошими традициями учреждаются общественные закрома для раздачи пшеницы при дороговизне хлеба, было бы очень удобно иметь в обществе побольше жадных людей: они явились бы частным хранилищем денег для помощи нам, а деньгами распоряжаются именно частным образом.

Деньги необходимы: они как бы нервы, поддерживающие государства. Поэтому там, где жадных очень много, их следует считать основой и фундаментом государства. Действительно, если город иной раз и нуждается в помощи, разве мы обратимся за ней к бедным торговцам или к тем, кто презирает богатство, а не к богачам, то есть к жадным, так как редко можно обогатиться без жадности? Итак, кто же должен жить в городе? Богачи, которые своими средствами заботятся о себе и о других, или бедняки, которые не могут прийти на помощь ни себе, ни другим?18

В диалоге Браччолини эти взгляды высказывает папский секретарь и гуманист Антонио Лоски в противовес идеям, похожим на бытовавшие в более ранней схоластической литературе (с осуждением скупердяев и призывом удалить их из общества). Риторическая структура диалога, несомненно, приводит к тому, что каждая позиция становится несколько экстремальной, но, как отметил историк экономики Дэвид Херлихи, «вряд ли имеет смысл сомневаться в том, что настроения, выраженные [Антонио], принадлежат самому Поджо»19. Таким образом, Браччолини убедительно доказывает преимущества накопления богатства, поскольку это нужно для создания частных хранилищ финансовых ресурсов («амбаров денег», столь же необходимых для общественного благополучия, как наполненные пшеницей зернохранилища), к которым общество может обратиться в случае необходимости. Здесь важно отметить, что Браччолини имеет в виду не регулярную подачу милостыни и благотворительную поддержку, оказываемую богатыми бедным и больным, а периоды крайней нужды, такие как голод или войны, потому что именно в эти исключительные времена доступ к особым ресурсам приобретает решающее значение. Как метко заметил историк Джакомо Тодескини, в новой научной и текстологической традиции, к которой принадлежит Браччолини, «алчные [avari] стали представляться теми, кто экономит для города, поскольку… деньги составляют нервную систему города – то, что поддерживает его жизнедеятельность»20.

Нервная система города – метафора, использованная Браччолини для объяснения, почему процветающему сообществу необходимо иметь много денег, – является примером органических метафор, которые в XV веке стали обычными при обсуждении самой природы денег. Например, примерно в то же время, когда Браччолини сочинял свою De Avaritia, францисканский богослов и святой Бернардино Сиенский назвал деньги «естественным теплом» города. Их правильное обращение было необходимо для предотвращения социальных заболеваний точно так же, как естественное тепло должно правильно распределяться в организме человека, чтобы предотвратить опасные и потенциально смертельные недуги. Важно отметить, что для Бернардино как в городе, так и в организме проблемы возникали из-за чрезмерной концентрации тепла/денег. Полтора столетия спустя другой тосканец, Бернандо Даванцати, в весьма влиятельном трактате привел хорошо известный и более сложный вариант этой метафоры, назвав деньги «второй кровью» – кровью государства. Но главное – к XV веку сложился консенсус относительно необходимости существования изобилия денег где-то по периметру сообщества. Чтобы этого достичь, требовалось накопление (а значит, алчность). Но это могло привести к излишеству (Бернардино Сиенский указывал на вред, наносимый чрезмерным имущественным неравенством, а Браччолини осуждал тех, кто накапливал богатство, не заботясь о его общественной пользе), да и мало кто был настолько наивен, чтобы верить, что алчные будут играть позитивную социальную роль21.

Таким образом, именно использование своего состояния отличало добродетельного жадину от греховного скряги, накапливающего богатство как самоцель, без учета интересов общества в целом. Напротив, добродетельные жадины, помимо сбережений в интересах общества, еще и вкладывали часть своего богатства в достойные начинания и особенно в «великолепные дома, красивые виллы, храмы, больницы… без которых города лишились бы своих главных и самых красивых украшений»22. Эта дополнительная