История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

социальная роль, которую играли богатые, строя великолепные здания (в том числе собственные дворцы) и украшая город к всеобщей выгоде, была ясно очерчена неаполитанским гуманистом Джованни Понтано в конце XV века:

В наш век Козимо Флорентиец воспроизвел древнее великолепие как в строительстве церквей и вилл, так и в создании библиотек; он не просто подражал, но, я бы сказал, первым возродил обычай превращать частное богатство в общественное благо и в украшение отечества. Немало людей, хотя и с меньшими возможностями, чем он, теперь стремятся следовать этому обычаю23.

Текст Понтано интересен не только тем, что иллюстрирует социальную роль (добродетельных) богатых, которая заключается в инвестировании в физическое благоустройство города, превращении «частного богатства» в «общественное благо», но и тем, что он относится к конкретной ситуации во Флоренции именно тогда, когда Медичи укрепляли свою власть над Республикой. Это заставляет нас задаться вопросом, почему, по сравнению с общим негативным представлением о богатых, обычно представляемым более ранними авторами, мы наблюдаем такой значительный сдвиг, начинающийся в XV веке. После паузы, наступившей после Черной смерти, с начала XV века в Тоскане снова начало расти имущественное неравенство, и этот процесс, вероятно, был особенно сильным и очевидным во Флоренции24. Сложился переломный момент, и, как показывалось на примере ростовщичества в главе 5, теология и общественные науки в целом адаптировались к реалиям новой социально-экономической ситуации.

Многие выдающиеся теологи того времени четко осознавали эту ситуацию, потому что сами происходили из богатых купеческих семей, как тот же Бернардино Сиенский. Если в прежние времена схоласты реагировали на появление взращенных коммерческой революцией сверхбогатых индивидов, указывая на их потенциально дестабилизирующее воздействие на социальный и политический порядок, то к XV веку стало ясно, что возник новый порядок, из которого богатых уже не исключить. История семьи Медичи, от Козимо до его преемников, которые сначала лишили флорентийские республиканские институты реального значения, а затем изменили форму правления на наследственное княжество, является примером общего процесса. Именно в этом контексте такие теологи и проповедники, как святой Антонино Пьероцци, архиепископ Флоренции с 1446 года, очень близкий к Козимо Медичи, разработали «общественную теологию великолепия», пропагандировавшую особую социальную функцию богатых25. С одной стороны, она внушалась всему населению в виде проповедей, с другой – она была адресована богатым (как некоторые «светские» трактаты, в частности авторства Понтано), чтобы побудить их использовать свои огромные ресурсы на пользу всему обществу.

Может показаться, что богословы XV–XVI веков, восхвалявшие добродетельных богачей, были слишком оптимистичны, и вполне возможно, так оно и есть. Но факт остается фактом: как в позднем Средневековье, так и сегодня, любой, кому посчастливилось жить или посещать такие места, как Флоренция и Венеция или их аналоги в Нидерландах и других частях Европы, продолжает наслаждаться исключительной городской красотой, которая никогда не появилась бы без сверхбогачей эпохи Возрождения. Так что в какой-то степени теоретическая функция богатых как людей, инвестирующих в украшение города на общее благо, соответствует реальности. То же можно сказать и о другой их функции: делать сбережения на благо общества. Козимо Медичи и здесь является прекрасным примером такого поведения: в 1434 году, вернувшись из изгнания, он спас Флоренцию от финансовой катастрофы и был провозглашен благодетелем народа (см. главу 5). Конечно, мы снова сталкиваемся со значительной двусмысленностью, поскольку богатые, выполняя свою функцию денежного хранилища, действовали не без корысти, будь то политическая (щедрая помощь своему государству привела Козимо к статусу его фактического правителя) или экономическая. В то время как государства позднего Средневековья и Нового времени значительно выигрывали от наличия сверхбогатых семей, способных и желающих предоставить своим правительствам значительные ресурсы (вспомним, что основные акторы в международных финансах играли решающую роль в качестве кредиторов правящих князей), эти ресурсы обычно предоставлялись взаймы и обходились недешево. И все же во времена серьезных кризисов, например голода, акты большой щедрости со стороны богатых были нередки и способствовали не только облегчению условий жизни беднейших слоев населения, но и поддержанию социального мира. То же самое можно сказать и о других ситуациях крайней необходимости, таких как осады. Примером может служить осада Флоренции в 1529–1530 годах войсками императора Карла V, когда оборона, по словам автора начала XVI века Донато Джаннотти (интересно, что он был ярым республиканцем), не была бы столь эффективной без решающего финансового вклада многих богатых флорентийцев26. Роль богатых во времена кризиса будет обсуждаться далее в главе 11.

Но как получилось, что богатых стали изображать и со временем действительно воспринимать не только как полезных, но и добродетельных членов общества? Этот процесс в полной мере дал плоды в XV веке, но корни его, очевидно, уходят глубже, поскольку еще с XIV века высокие моральные качества были предметом гордости купцов. Действительно, аморальный торговец не мог быть «настоящим» торговцем, поскольку он не считался бы достойным доверия (fides). В своего рода предисловии к трактату о коммерческой практике, написанному около 1330 года, Франческо Пеголотти (купец и банкир компании Барди) рассуждает о том, «чем должен обладать справедливый и подлинный торговец» (quello che dee avere in séil vero e diritto mercante). Это длинный список, который включает в себя праведность (dirittura), надежность, хорошие манеры, благородное поведение, осторожность, дружелюбие, регулярную религиозную практику и частую раздачу милостыни, а также избегание ростовщичества и азартных игр. Ученые XV века, от Бернардино Сиенского до Леона Баттисты Альберти (знаменитого архитектора, философа и гуманиста из Генуи), систематически подтверждали, что преуспевающий купец обладает добродетелями, на которые столетием ранее указывал Пеголотти. Причинами же упадка и банкротства они указывали как моральные, так и экономические огрехи27.

Нет никаких сомнений в том, что к XV веку многие представители торгового класса усвоили эти взгляды и воспринимали себя не как грешников, а как добродетельных личностей. Подобное изменение в восприятии и самовосприятии, основанное на вышеупомянутых изменениях в социальных, политических и экономических структурах и в распределении экономических ресурсов, не лишено было «темной стороны», как проницательно писал Тодескини:

Рассматривая экономическую ситуацию в Европе во второй половине XV века с точки зрения чрезвычайно растущей бедности рабочего и низших слоев среднего класса, можно легко понять, что культивируемая самопрезентация, производимая классом торговцев, была еще и выражением социального процесса достижения культурной и экономической исключительности. Идеализированное, героическое или религиозное представление ума и тела бизнесмена молчаливо намекало на растущую культурную незначительность и низкую цену труда, тела и разума изгоев или «эксплуатируемых людей»28.

Процесс культурных изменений, приведенный в движение появлением крупных состояний в позднем Средневековье, продолжался и с началом Нового времени. По-настоящему больших высот религиозная репрезентация бизнесмена достигла во время протестантской Реформации. Согласно известной интерпретации Макса Вебера (1930 [1904]), Реформация – отправную точку которой обычно относят к 1517 году, когда немецкий теолог и реформатор Мартин Лютер выдвинул