История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

О неравенстве и отношении к богатым

В нашем анализе того, почему концентрация богатства может быть социальной проблемой, нам предстоит непосредственно рассмотреть вопрос о том, зависит ли само восприятие неравенства как проблемы от собственно высокого уровня неравенства, а значит, специфических особенностей данного общества, а не от более общего и в некотором роде априорного социального-культурного отвращения к неравенству. Мы уже выяснили, что восприятие накопления богатства как чего-то положительного или отрицательного со временем меняется (хотя некоторые базовые инстинкты и взгляды, такие как, например, недоверие к финансистам, остаются постоянной чертой западной культуры). Можно добавить, что действительное значение неравенства основано на более глубоком культурном контексте, характерном для каждого конкретного общества. Недавнее исследование средневековых и более поздних трактатов показало, что до XVIII века слово «неравенство» – inequality (во всех его латинских и простонародных вариантах) – не использовалось для обозначения различий между людьми и не имело экономического значения53. Это признак общества, которое воспринимает себя как структурно неравноправное и где, следовательно, неравенство в принципе считалось само собой разумеющимся; потому оно и оставалось «незаметным». Как отмечалось в главе 4, в средневековой Европе наличие знати, имевшей значительно больший доступ к экономическим ресурсам по сравнению со среднестатистическими простолюдинами, обычно не воспринималось и не осмысливалось как проблематичное. Но возвышение одних простолюдинов над другими уже казалось противоречащим нормальному функционированию общества, априори разделенного на иерархически упорядоченные компоненты, особенно когда некоторые из обывателей стали настолько богаты, что сравнялись со знатью или даже превзошли ее, что угрожало установившемуся политическому порядку.

В связи с этим нужно понять, что в обществах, формально разделенных на слои или сословия (что на Западе до Французской революции 1789 года считалось нормой), такие понятия, как, например, «справедливость», работали по-другому. Несмотря на то, что фактически старорежимные общества были по своей сути иерархичными, они тоже считали себя «справедливыми». Однако это соответствовало их собственному критерию справедливости, который относился не к «честным» (концепция, подразумевающая некое равенство, например: равенство возможностей, по утверждению американского философа Джона Ролза)54, а к «справедливым» от латинского слова aequitas («капитал»). Aequitas соответствует принципу распределительной справедливости, согласно которому каждый должен получать то, что ему причитается, исходя из его состояния или статуса, что не означает равенства55.

Сегодня, как и раньше, общество, полагающее, что оно страдает от несправедливых условий, будет склонно к бунту, но это говорит о том, что доиндустриальные общества редко бунтовали по чисто экономическим причинам56. Такие общества с культурной точки зрения были лучше приспособлены к относительно высокому уровню экономического неравенства. С чем им трудно было смириться, по крайней мере поначалу, так это с появлением высокого имущественного неравенства в тех слоях общества, члены которых «не имели права» слишком высоко подниматься. Именно с этой точки зрения можно утверждать, что относительно высокий уровень имущественного неравенства (и особенно растущая доля богатства богатых), который, очевидно, существовал в Европе в период, предшествовавший эпидемии 1347–1352 годов, вызвал ту негативную реакцию на богатых, которую можно обнаружить в научном дискурсе и имевшую, судя по всему, широкое распространение. Как указывалось в главе 2, Черная смерть привела к исторически редкой фазе сокращения неравенства. В некотором смысле это дало возможность найти своего рода решение социокультурной проблемы, которая неизбежно должна была появиться вновь, и действительно, когда с XV века имущественное неравенство возобновило свой рост, увеличение представленности богатых и даже сверхбогатых людей нашло более веское оправдание. Таким образом, изменения в экономических структурах привели к культурным изменениям, но в рамках самоусиливающегося механизма «культурные изменения также способствовали дальнейшим структурным изменениям, в частности предоставив иную и менее негативную концепцию алчности и приписав сверхбогатым “приемлемую” роль в обществе»57.

В раннее Новое время по всей Европе имущественное неравенство имело тенденцию к росту, за редкими исключениями, четко определенными как географически, так и хронологически, и богатые, как правило, становились все богаче. Их притязания на законное и все более заметное место в обществе стали практически неоспоримыми, и, как было замечено ранее, они даже стали воспринимать и преподносить другим свою склонность к накопительству как добродетель. Но можно утверждать, что даже в контексте общества, относительно принимающего социально-экономические диспропорции такого рода, может быть достигнут порог, выше которого имущественное неравенство становится настолько высоким, что начинает рассматриваться как проблема. Это могло произойти в Европе начиная с XVIII века, по крайней мере, если рассматривать таким образом постепенное распространение дискурса о причинах неравенства между людьми. Важным событием в этом процессе, очевидно, явилась публикация в 1754 году трактата французского философа Жан-Жака Руссо «Рассуждение об истоках и основаниях неравенства между людьми»58.

Хотя очевидно, что работа Руссо может быть отнесена к определенной традиции философской рефлексии, в частности к «естественному праву»59 Нового времени, немаловажно, что она появилась именно тогда, когда это произошло, особенно если учесть, что Руссо написал свой трактат в ответ на вызов, брошенный Академией Дижона, на дебаты по теме «Каково происхождение неравенства между людьми и дозволено ли оно естественным правом». То, что в середине XIX века французское научное учреждение сочло этот вопрос заслуживающим дальнейшего изучения, по-видимому, свидетельствует о его предполагаемой социальной, а также научной значимости60. Представляется разумным предположить – хотя трудно доказать с неопровержимостью – что в разгар эпохи Нового времени причины неравенства между людьми, включая и политические, и экономические61, вызвали интерес таких философов, как Руссо, потому что фактическое неравенство стало настолько высоким, что дальше выносить его становилось трудно.

Аналогичным образом можно (и в равной степени спорно) интерпретировать начало случившейся несколькими десятилетиями позднее Французской революции, причислив экономическое неравенство к ее причинам, признавая при этом, что призыв революционеров к «равенству» был прежде всего призывом к равным политическим правам. Не вдаваясь в сложные дебаты об истоках Французской революции, интересно будет отметить, что исследования современных обществ установили, что существует положительная корреляция между высоким экономическим неравенством и тенденцией к социальной нестабильности, порой ведущей к открытому восстанию. Кроме того, это результат распространения представлений о равенстве и справедливости на сферу экономики (хотя бы в смысле «справедливого» обеспечения равенства возможностей), и это следует иметь в виду, учитывая, что сейчас во многих странах Запада имущественное неравенство – хотя оно еще ниже исторического максимума, достигнутого накануне Первой мировой войны, – близко к максимальному за последние примерно сто лет62.

Как было сказано выше, с ростом экономических диспропорций общество, как правило, начинает осознавать неравенство и все более критично относиться к нему. Но нужно учесть, что при прочих равных условиях, как свидетельствуют исторические данные, выполнение определенных функций, которые можно считать отвечающими