История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

среди дополнительных финансовых запросов их могли попросить снарядить и содержать трирему (триерархию). Само признание богатых в обществе зависело от их готовности во многом способствовать общественному благу; в противном случае «ни боги, ни люди» не потерпели бы их. В афинской демократии времен Сократа (V век до н. э.) социальное отречение могло иметь драматические последствия, приводя к изгнанию или даже смертному приговору. Это было также связано с тем, что скупой богач лишался сторонников12.

Как мы видели в предыдущей главе, в доиндустриальном обществе положение богатых и особенно сверхбогатых далеко не всегда было гарантированным. С этой точки зрения взгляды Ксенофонта перекликаются с трудностями, с которыми сталкивались богатые, пытаясь стать социально приемлемыми в Средние века, хотя социально-культурный контекст был совершенно иным, а средневековое восприятие богатых было глубоко пронизано христианской теологией. Другой аспект, который необходимо подчеркнуть, заключается в том, что практика «дарения» у богатых греков носила по своей сути политический характер. То, что существовало в Афинах, присутствовало и в других греческих городах-государствах, в частности речь о литургиях[28], которые возлагали на богатых ответственность за определенные государственные расходы, например: хорегия – обеспечение хора на драматическом фестивале[29], гимнасиархия – ответственность за обеспечение команды, участвующей в спортивном фестивале[30]; широко практиковались и «добровольные» взносы (эпидосис) для сбора средств. Специальный эпидосис включал крупномасштабные строительные проекты: так был профинансирован новый стадион, построенный примерно в 330 году до н. э. близ Афин для проведения Панафинейских игр раз в четыре года. Хотя некоторых состоятельных людей, безусловно, угнетали такие обременительные социальные обязательства, которые приходилось выполнять, чтобы избежать потери статуса среди сограждан, в целом эта система добровольных и полудобровольных взносов играла важную роль в обеспечении контроля экономической элиты над политической системой. В конце концов, как видно из главы 8, согласно великому ученику Сократа Платону, великолепие (мегалопрепея) считалось одной из характерных добродетелей царя-философа. Ксенофонт (также ученик Сократа) подчеркивает экономический смысл великолепия, который заключается в достижении великих целей посредством заметных трат на общественное благо.

Если в афинской демократии к жертвам на благо общества богатых побуждала не только перспектива политической власти, но и потенциальная угроза их личной безопасности в случае несоответствия общественным ожиданиям, то в гораздо более стабильном и социально консервативном политическом режиме Римской республики связь между готовностью нести значительные расходы на общие нужды и политическими амбициями была еще более очевидной. Известный политик и оратор Цицерон в трактате De Officiis («Об обязанностях») рекомендует богатому человеку быть осторожным в пожертвованиях, чтобы не исчерпать свои средства, но при этом утверждает, что богатые должны проявлять достаточную степень щедрости (liberalitas), когда это уместно, особенно если хотят продолжить политическую карьеру: из-за одного подозрения в скупости ей может быть нанесен фатальный ущерб. Примеру Мамерка, очень богатого человека, отказавшегося от должности эдила (который традиционно оплачивал празднества и игры) и поэтому не был избран на пост консула, противопоставляется пример молодого политика Публия Красса (сына триумвира Марка Лициния Красса), которого Цицерон высоко оценивал. Будучи эдилом, Красс устраивал великолепные игры и таким образом сумел заручиться поддержкой и расширить политическое влияние – что пошло на пользу обществу, поскольку (по словам Цицерона) он был добродетельным человеком34. Оправдывая расходы на организацию игр, банкетов, гладиаторских боев и других подобных легкомысленных мероприятий, если этого требовал народ и если это было полезно для продвижения карьеры честного политика, Цицерон считал гораздо более достойными похвалы другие формы пожертвований, особенно на крупные инфраструктурные сооружения, такие как стены, доки, гавани и акведуки. Общественные улучшения такого рода, писал он, «могут снискать нам большую благодарность потомков»5.

С окончанием Римской республики и установлением Августом в 27 году до н. э. принципата способность и желание совершать (и оплачивать) великие деяния, то есть демонстрировать великолепие, оставались важными аспектами создания государственной карьеры в имперской системе. Хорошим примером является история Ирода Аттика (101–177), сенатора периода правления Антонина, который происходил из чрезвычайно богатой афинской семьи и дослужился до консульского статуса. За свою карьеру он отличился как покровитель многих общественных сооружений (театров, бань, акведуков и так далее) в Италии и Греции, включая радикальную реконструкцию Панафинейского стадиона в Афинах, который был перестроен из мрамора и расширен до вместимости в 50 000 мест. Выдающийся философ и знаменитый оратор Ирод Аттик был покровителем искусств и литературы. Возможно, эта форма меценатства в имперские времена стала более распространенной по сравнению с республиканскими. Однако не подлежит сомнению, что возникновение империи совпало с периодом деятельности Мецената (68–8 гг. до н. э.), сподвижника Августа и, возможно, величайшего покровителя литературы в истории Запада: в его круг входили такие поэты, как Вергилий, Гораций и Проперций, а также историк Ливий. Потомок Цильний, княжеской этрусской семьи из Арреция (ныне Ареццо в Тоскане), он унаследовал значительное богатство, но также был хорошо известен как способный управленец. По мнению многих, он действовал по согласованию с Августом как своего рода неофициальный имперский министр культуры, отвечавший за пропаганду в поддержку нового политического режима. С этой точкой зрения, однако, согласны не все, поскольку никаких свидетельств того, что Меценат явно требовал чего-либо от творческих деятелей своего круга, не имеется – он относился к ним скорее как к друзьям (amici), чем клиентам. Вполне возможно, что они просто разделяли его взгляды, в том числе и на политику. Тем не менее факт остается фактом: возвышение принципата сопровождалось широкой поддержкой со стороны представителей культуры разного толка, и многие из них тяготели к Меценату; римская концепция amicitia[31] также предполагала обмен услугами; и Меценат, несмотря на некоторые предполагаемые разногласия с Августом, всегда оставался близок к нему, причем настолько, что назначил принципата своим наследником.

Во многих отношениях система патронажа Римской империи послужила образцом для средневековой Европы, в том числе в эпоху Ренессанса, когда была возрождена и адаптирована античная концепция великолепия. Она обеспечивала своего рода оправдание возникновения и даже обоснование политических устремлений экономической элиты, которая все больше отдалялась от сограждан благодаря богатству, накопленному в торговле, промышленности и финансах. Во времена позднего Средневековья великолепие богачей, из которого общество могло извлечь большую выгоду, было тем не менее характерно для тех, кто стремился политически возглавить этот социум. Прекрасным примером является Козимо Старший, который, по словам итальянского писателя конца XV века Джованни Понтано, отличился тем, что первым в своем веке продемонстрировал великолепие в масштабах, сравнимых с древнеримскими, построив чудесные дворцы и церкви и основав библиотеки, и в то же время, отчасти посредством этой деятельности, он фактически стал правителем Флоренции67.

Помимо желания добиться общественного признания и заручиться политической поддержкой, у богачей позднего Средневековья был еще один сильный мотив для пожертвований: получение духовных