История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

Историческая функция городской аристократии заключалась не в воспроизводстве великих умов, а в их поддержке. Меценатство – настоящий критерий культурного уровня патрициата. Крупнейшие культурные и интеллектуальные учреждения Бостона – The North American Review[34], Бостонский музей изящных искусств, Бостонский симфонический оркестр и Гарвардский университет – были основаны, финансировались и руководились браминами34.

Однако в то же время Джаэр утверждал, что в целом эти мероприятия поглощали лишь малую часть общественного времени и расходов состоятельной элиты, особенно в Нью-Йорке, где в XIX веке культурных учреждений, творческих работников и меценатов было меньше, чем в Бостоне. В самом деле, изучение светского сезона 1882–1883 годов на Манхэттене выявило 849 упомянутых в Tribune мероприятий (без учета свадеб); из них только 4 % были организованы в благотворительных целях, и лишь около 12 % имели какое-либо культурное содержание. К сезону 1900 года эти показатели немного выросли, примерно до 8 и 13 % соответственно, но все же это очень мало. Кроме того, большинство членов Four Hundred's[35], и особенно самых светских, были более заинтересованы в создании семейных династий, чем в том, чтобы завещать свое состояние на какое-нибудь благое дело. Уильям Блэкхаус Астор, наследник одной из главных торговых семей Манхэттена и муж известной светской львицы Кэролайн Шермерхорн Астор, завещал всего 0,3 % своего состояния организациям социального обеспечения. Уильям Г. Вандербильт, железнодорожный магнат[36] и муж другой светской львицы того времени, Альвы Эрскин Смит Вандербильт, завещал различным благотворительным учреждениям всего 0,75 % своего состояния. Эти показатели, по-видимому, были типичными для «Четырехсот» богатейших жителей Нью-Йорка.

Приведенная информация об Америке XIX века напоминает о двух важных фактах. Во-первых, исключительные случаи, наподобие Карнеги, не должны заслонять то, что для подавляющего большинства богачей масштабная благотворительность была далеко не главной целью в жизни (это справедливо и для других стран Запада, например Британии)3536. Будь поведение Карнеги действительно широко распространено, оно было бы несовместимым с наблюдаемым в реальности становлением множества богатых династий – данное развитие событий обсуждалось в предыдущих главах. Во-вторых, прямое участие в благотворительных обществах в значительной степени приводило к контролю над ними и часто передавалось по наследству, что имело решающее значение для укрепления институциональной власти и влияния богатых династий (см. предыдущий раздел). Такого рода институциональная власть могла и может привести к дальнейшему расширению власти экономической, в добродетельном кругу которой «бескорыстные» спонсоры фактически являются главными бенефициарами: «Масштабная филантропия приносит с собой право командовать в культурной, социальной, политической, да и экономической сферах, и в качестве таковой рассматривается критиками как глубоко недемократичная»37.

Помимо возможных экономических выгод от меценатства, существуют также потенциальные политические выгоды, которые влияют на работу западных политических систем, и именно поэтому современное меценатство и филантропия могут быть охарактеризованы как «недемократические». В наше время это стало предметом серьезной озабоченности, о чем будет рассказано в следующем разделе. Здесь представляется уместным завершить обсуждение меценатства индустриальной эпохи эпизодом, когда подозрение в наличии политических интересов в крупномасштабной благотворительности послужило причиной интенсивных общественных дебатов. В 1906 году могущественный нефтяной магнат Джон Д. Рокфеллер выделил созданному незадолго до этого «Фонду Рокфеллера» огромную сумму в 50 миллионов долларов (около 1,5 миллиарда долларов 2020 года). Предполагалось, что это будет своего рода бессрочный благотворительный фонд широкого профиля: уставные цели позволяли попечителям выполнять любую миссию, которую они могли счесть достойной. Первоначальными попечителями, которых магнат подобрал лично, были его собственные сын и зять, а также Фредерик Т. Гейтс, бывший баптистский священник, который выступал в качестве «советника Рокфеллера по благотворительности» еще с 1891 года, так что на практике Джон Д. Рокфеллер прямо и косвенно сохранял полный контроль над фондом и его ресурсами.

Рокфеллер, однако, столкнулся с проблемой. Учитывая всеобъемлющие и, по сути, глобальные амбиции фонда, он стремился избежать препятствий со стороны нормативных актов, применяемых законодательными органами штатов. Поэтому, следуя совету Гейтса, он запросил чартер (официальное разрешение на регистрацию, без которого фонд не смог бы функционировать) непосредственно у Конгресса США. Это было беспрецедентно, как и сам размер фонда и отсутствие у него конкретной направленности, выходящей за рамки общей (и похвальной) цели – попытаться устранить корни социальных проблем, а не просто смягчить их последствия. Планы Рокфеллера немедленно встретили сильное политическое противодействие в Вашингтоне. Оно в немалой степени было вызвано предубеждением и неприязнью к Рокфеллеру и его, вероятно, жестким способам накопления богатства. Но более интересны возражения, высказанные против самой идеи фонда общего назначения такого масштаба. Например, сенатор Фрэнк Уолш, возглавлявший Комиссию по трудовым отношениям, недвусмысленно заявил, что «огромные филантропические трасты, называемые фондами, могут представлять угрозу благосостоянию общества»38. Многие свидетели, вызванные для дачи показаний перед комиссией, выражали сомнения, совместимы ли учреждения такого рода с демократическим обществом, потому что своими свободными и, по сути, неподотчетными действиями фонды могут склонить политическое равновесие в желательную для себя сторону и продвигать нужную им политику, подрывая само понятие политического равенства.

После многих лет лоббирования и переписывания устава в сторону обеспечения определенного общественного контроля за деятельностью фонда и ограничения его размера (его активы не должны были превышать предельную сумму в 100 миллионов долларов, или около трех миллиардов долларов по курсу 2020 года) и продолжительности (фонд должен был потратить всю свою основную сумму в течение 50 лет после основания), в 1913 году Рокфеллеру удалось добиться одобрения законопроекта Палатой представителей, но не Сенатом. Затем ему пришлось признать своего рода поражение: в том же году он обратился в законодательное собрание штата Нью-Йорк и убедил его одобрить законопроект в первоначальном виде, отменив все поправки, которые были внесены для защиты общественных институтов от опасности политического вмешательства со стороны фонда. По словам политолога Роберта Райха, оглядываясь назад, можно предположить, что Сенат США допустил серьезную ошибку:

Если бы Сенат США принял законопроект Палаты представителей об одобрении «Фонда Рокфеллера», был бы создан юридический шаблон для институционального оформления фондов с ограничениями по размеру и срокам и положениями о четком общественном контроле. Баланс между голосом плутократов и голосом демократов в деятельности американских фондов был бы достигнут совсем по-другому39.

Хотя этот вопрос особенно актуален для США, где фонды такого рода получили исключительное распространение, аналогичные опасения сегодня существуют по всему Западу, отчасти потому, что, по мнению критиков, фонды стали инструментом богатейших граждан в уклонении от уплаты налогов, что привело к значительному сокращению средств, поступающих демократическим правительствам40.

Современная дилемма. Жертвовать на благотворительность или платить налоги?

В наше время общественность все больше обеспокоена тем, что для некоторых богатых и сверхбогатых, пожертвования – это просто средство ухода от налогообложения, использование льготного налогового режима при сохранении