История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

фактического контроля над активами, которые они «пожертвовали». Конечно, было бы ошибкой полагать, что это единственная мотивация благотворителей: исторический опыт убедительно подтверждает, что крупномасштабное меценатство может существовать и без финансовых стимулов. Хотя, возможно, оно давало какие-то частные экономические преимущества даже в Средние века и в раннее Новое время (вспомним налоговые льготы, предоставленные в XIV веке герцогами Милана некоторым благотворительным организациям), к XIX веку ситуация по-прежнему сильно отличалась от ситуации в некоторых современных западных странах. Наиболее изученным примером вновь оказываются Соединенные Штаты, где, несмотря на весьма значительные масштабы меценатства и пожертвований, на рубеже XX века ни частные лица, ни корпорации не имели никаких финансовых стимулов к благотворительности. В то время налоги на наследство были более суровыми по отношению к завещаниям в пользу «чужих по крови» (включая благотворительные организации и другие учреждения), чем к родственникам покойного41. Возможность вычитать пожертвования из своего налогооблагаемого дохода у американских граждан появилась лишь в 1917 году. После этого относительная интенсивность пожертвований, как правило, демонстрировала обратную корреляцию с максимальной предельной ставкой подоходного налога, что говорит о том, что в определенный момент уклонение от налогообложения действительно стало важной мотивацией для многих жертвователей (которые, следовательно, исходя из введенного ранее определения, уже не с полным основанием могут считаться «филантропами»)42. Хотя в европейских странах долгосрочные тенденции в области спонсорства менее известны – как показало недавнее исследование ОЭСР, сегодня общая структура налоговых стимулов в западных странах довольно схожа, равно как и опасения по поводу потенциальной возможности уклонения от уплаты налогов43.

Есть много причин критически относиться к практике использования пожертвований для уклонения от налогообложения. Во-первых, во всех случаях, когда спонсор сохраняет контроль над активами или иным образом получает какую-либо существенную экономическую и/или политическую выгоду от своего покровительства, пожертвование становится неотличимым от приобретения товаров и услуг, не облагаемых налогом, и любое заявление о проявлении щедрости и добродетели становится чистым лицемерием. Во-вторых, неуплаченные налоги приводят в том числе к снижению способности властей предоставлять услуги и другие блага обществу в целом, что, по-видимому, противоречит тому, что считается конечной целью филантропии (улучшение благосостояния других людей). Оба эти аспекта требуют дальнейшего обсуждения.

Что касается первого пункта, то прямое участие спонсоров и членов их семей в фондах и других благотворительных учреждениях (в частности, типа DAF44) – тема, безусловно, сложная и очень противоречивая. С одной стороны, кажется естественным, что спонсор, который считает, что обладает нужными навыками координации и управления, хочет вложить не только средства, но и свои силы и время для увеличения социальной отдачи от пожертвования. Финансист венгерского происхождения Джордж Сорос особенно откровенно подчеркивал собственную ценность для сети фондов «Открытое общество», которую он создал по всему миру в 1990-х годах:

Чего будет не хватать, когда меня не станет, так это предпринимательского и инновационного духа, который характерен для фондов «Открытого общества». <..> Я был способен быстро двигаться и идти на большие риски. Правление, которое сменит меня, не сможет последовать моему примеру; оно будет обременено фидуциарными обязанностями. Некоторые из его членов будут стараться быть верными намерениям основателя; другие будут не склонны к риску; но основатель совсем не чужд риска45.

C другой стороны, сохранение спонсором контроля над своими пожертвованными активами делает его уязвимым для серьезной критики. Во-первых, и особенно в тех случаях, когда предусматривается постоянное присутствие членов семьи в руководящих советах благотворительных организаций и других учреждений после смерти или выхода на пенсию первоначального дарителя, нет никаких гарантий, что будущие поколения будут обладать какими-либо (реальными или предполагаемыми) качествами основателя.

Во-вторых, эта практика вызывает серьезные подозрения относительно реальной мотивации и конечной цели самих спонсоров (проблема, с которой уже сталкивался Джон Д. Рокфеллер на рубеже XX века). Но даже когда мотивы спонсора вполне искренни и он не ожидает от своего действия никакой экономической или политической выгоды, его участие в управлении пожертвованными активами может рассматриваться как проявление высокомерного и патерналистского отношения. Это обвинение неоднократно выдвигалось против фондов, в том числе обладающих большими ресурсами, таких как Фонд Билла и Мелинды Гейтс46. Но и это еще не все: помимо патерналистского характера, участие дарителя в конечном счете может быть истолковано как выражение недемократического отношения. Многие спонсоры, очевидно, не доверяют никому, и особенно правительствам, поэтому оставляют за собой право решать, что делать с ресурсами, которые они выделяют на благотворительные цели47. Это побуждает их сопротивляться любым попыткам подвергнуть деятельность фондов общественному контролю. Таким образом, фонды в итоге становятся неподотчетными и непрозрачными институтами, которые при этом могут оказывать важное влияние на общество, а также получать государственную поддержку в виде налоговых льгот (обычно – освобождение доходов от налогообложения или льготный режим НДС)48. Это одна из ключевых причин, по которой, по словам политолога Роберта Райха, они представляют собой «институциональную несуразность» в демократических обществах и требуют серьезной реформы, например в сторону большей прозрачности, чтобы они «поддерживали демократию, а не вредили ей»49.

Антиправительственная позиция многих богатых спонсоров – особенно, хотя и не исключительно, в США50 – и представление о том, что пожертвованные деньги «даются свободно», в то время как налоговые деньги «насильственно отбираются»51, возвращает нас ко второй неприятной особенности таких пожертвований: подобная практика, как правило, лишает государственные учреждения ресурсов, которые они в противном случае могли бы использовать для достижения демократически установленных целей. На это можно было бы возразить, что если частное меценатство и благотворительность могут принести те же выгоды обществу и, возможно, с большей эффективностью и более рациональным использованием ресурсов, то причин для опасений нет. Но все же мы знаем множество примеров из истории, демонстрирующих, что общества, члены которых слишком зависят от доброй воли богатых, склонны к экономическому и социальному склерозу. Это происходит не потому, что отдельные их члены становятся зависимыми от получения бесплатной поддержки, а потому, что большие слои общества оказываются структурно лишенными средств и общих условий, которые могли бы позволить им улучшить свой статус. Хорошим примером является Венецианская республика, где с XV по XVIII век богатство становилось все более концентрированным, а общество все более поляризованным между группой чрезвычайно состоятельных семей и большим количеством относительно бедных, с тенденцией к уменьшению числа групп среднего звена. Как будет показано в главе 10, это в значительной степени было результатом регрессивной финансовой системы, которой правящая элита придерживалась столетиями. Республика оставалась политически очень стабильной на протяжении всего этого периода, следовательно, бо́льшая часть ресурсов, накопленных наверху, должна была каким-то образом просачиваться вниз, просто чтобы обеспечить беднейшим слоям населения существование не ниже прожиточного минимума52.

Если учесть, что государственные расходы на социальное обеспечение в то время были крайне ограничены (см. вступительный