История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

После введения, касающегося длительного доиндустриального периода, с акцентом на ранние республики, особое внимание будет уделено современности, поскольку только с конца XVIII века, когда началась эпоха революций, принцип равенства прав (включая политические) стал краеугольным камнем западных обществ. В течение XX века политика, казалось, на какое-то время стала менее зависимой от богатства. Однако не исключено, что этот период подошел к концу. Это отчасти связано с исторически беспрецедентными размерами некоторых состояний, а также с возможностями, предоставляемыми новыми технологиями для преобразования богатства во влияние на избирателей. В связи с этим множатся опасения, что чрезмерная концентрация богатства способна привести к фактическому изменению самой природы западных демократий.

Хотя главная задача этой главы состоит в том, чтобы показать, как большое богатство может привести к приобретению политической власти, будет рассмотрен и противоположный путь, поскольку на протяжении всей истории многие политики использовали свои институциональные рычаги и влияние для личного обогащения или, по крайней мере, давали основание для таких подозрений. Проблема коррупции, вызывающая общую озабоченность всякий раз, когда переплетаются богатство и политика, заставляет нас вернуться к обсуждению налогообложения, поскольку у богатых может возникнуть соблазн применить свое политическое влияние для формирования фискальных систем в угоду своим частным интересам. И снова анализ некоторых, по-видимому, отдаленных исторических условий дает полезные уроки для решения современных дилемм и подсвечивает некоторые возможные опасности, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными.

Богатство как путь в политику в первых республиках

Независимо от того, оказывается в центре исследования Античность или Новое время, исторические данные указывают на одну неприятную особенность: в большинстве случаев некоторые чрезвычайно богатые люди признавались законными правителями по причине их благородного статуса, что было типично для феодальных режимов, или посредством какого-либо другого механизма наследования политического превосходства. Обладание политической властью является одной из характерных черт дворянства как особого пути к богатству. Таким образом, из всего доиндустриального периода нам следует обратиться именно к исключительным и относительно открытым политическим системам – от афинской демократии к средневековым коммунам и патрицианским республикам раннего Нового времени. В свое время это были исключения; тем не менее их изучение может пролить свет на аспекты, имеющие общее значение, не в последнюю очередь потому, что ранние республики представляли собой образец для первых «современных» парламентских режимов.

Афинская демократия сложилась примерно в VI веке до н. э. и просуществовала до 322 года до н. э., когда македоняне установили в городе олигархическое правление. Афиняне пользовались существенным политическим равенством, в особенности после реформ Клисфена (одного из самых знаменитых государственных деятелей всей Античности) в 508 году до н. э., направленных на свержение власти старых триб. Управление осуществлялось через такие институты, как Совет пятисот, или Буле, (набираемый через систему из 10 вновь образованных триб, каждая из которых предоставляла 50 советников), которые были исключительно открытыми для своего времени1. Потенциальный контраст между политическим равенством и существенным экономическим неравенством в значительной степени смягчался системой литургий, состоявшей в том, что самые богатые люди брали на себя выполнение дорогостоящих общественных задач и таким образом приводившей к перераспределению большого количества ресурсов сверху вниз. Как указывалось в главе 9, эта система не только позволяла очень богатым накапливать почести и расширять свое социальное, экономическое и политическое влияние, но и на каком-то уровне оправдывала само их существование в обществе и защищала их от гнева масс, так что, по мнению Ксенофонта, богатство афинянина вовсе не обязательно означало особенно завидное положение. Во многих политических выступлениях подтверждается мнение о том, что единственным оправданием большого личного богатства было стремление быть полезным обществу2.

Однако даже в период своего расцвета политическая система Афин была во многих отношениях шаткой, так что ее можно было склонить против богатых или в их пользу, что четко сформулировал Аристотель. В «Политике» (книга 3, часть XIII) он утверждал, что, если бы в сообществе существовали индивиды с огромным превосходством достоинств или политических способностей по отношению ко всем остальным, в том числе и по причине чрезвычайного богатства, они, по сути, были бы поставлены выше закона или даже могли бы стать «самим» законом. Другие слои общества могли бы жаловаться, как (в басне Антисфена) зайцы на совете зверей, требовавшие всеобщего равенства, но неизбежно получили бы тот ответ, который дали на упомянутом совете львы: «Вы хорошо говорите, зайцы, но где же ваши клыки и когти?»3 Основываясь на размышлениях такого рода, Аристотель пришел к оправданию применявшейся в Афинах и некоторых других древних демократиях практики остракизма (изгнания) как необходимой в целях сохранения социального порядка и своего рода политической справедливости в тех условиях4. Эту точку зрения разделяли средневековые комментаторы Аристотеля, такие как Николь Орем, которые еще более четко выделяли в сверхбогатых (superabundantes) своего времени категорию, которая могла привести к краху «демократических» систем и которую следовало выдворить из города. Действительно, практика изгнания отдельных лиц – почти всегда очень богатых – обвиняемых в стремлении приобрести политическое влияние или даже получить контроль над государством, была широко распространена в европейских коммунах Средневековья5.

Изгнание – участь, постигшая Козимо Медичи в 1433 году. В то время он был одним из богатейших людей Европы, и невозможно было не заметить, что его состояние значительно больше, чем у среднестатистического жителя Флоренции. Он также много лет набирал политическое влияние, отказавшись от стратегии отца, Джованни ди Биччи, всячески избегавшего участия в политике. Будучи, предположительно, сторонником «новых людей» Флоренции, которые, опираясь на свое богатство, претендовали на большую долю политической власти, Козимо умело использовал межфракционные противоречия (а фракций во флорентийской политике было множество) в интересах своей семьи и ближайших клиентов Медичи. В хорошо известной интерпретации действия Козимо («жесткие действия», как их называли), особенно после возвращения из изгнания в 1434 году, были чрезвычайно успешными именно потому, что не преследовали какой-либо конкретной цели явно. Но Козимо был настроен на долгую игру, его обширные ресурсы позволяли ему играть за всеми столами одновременно, причем в жестокой политической обстановке Флоренции XV века, где насилие могло выплеснуться внезапно; возможно, именно эта «гибкость» позволила ему достичь такой степени контроля над государством, которая в противном случае была бы невозможна6. Каковы бы ни были действительные политические цели Козимо, которые, несомненно, были чрезвычайно амбициозными, если судить по лежащему в их основе великолепию, он сыграл важную роль в обеспечении трехсотлетнего господства Медичи над Флорентийским государством. Его внук Лоренцо Великолепный правил Флоренцией в 1469–1492 годах и, при отсутствии официального дворянского титула, считался одним из образцовых князей Европы. К тому времени политическое и дипломатическое влияние Медичи начало превосходить их экономическое влияние, которое фактически сокращалось из-за растущих трудностей банка Медичи и банкротства или закрытия многих