История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

это означает, что Дж. П. Морган смог спасти свою страну от банкротства не только благодаря своим огромным финансовым ресурсам, но и огромному влиянию, которое он мог оказывать на американскую финансовую систему в целом. Его решающая роль в прекращении кризиса во избежание еще большего ущерба в то время прекрасно осознавалась: его чествовали как спасителя своей страны подобно Козимо Медичи примерно пятью столетиями ранее. В июне 1908 года Йельский университет присвоил Дж. П. Моргану степень доктора права honoris causa[25], и по этому случаю деловая газета написала:

В финансовом и промышленном мире… его считают самой влиятельной фигурой нашего времени, и этот факт признается повсюду… Когда наступили беспорядки и крупные корпорации оказались в беде и когда само правительство нуждалось в помощи, именно он смог увидеть, как наилучшим образом изменить обстоятельства и постепенно привести ситуацию к восстановлению. Свежим и памятным примером тому… были его действия по предотвращению катастрофы в октябре прошлого года… Мистер Морган, безусловно, продемонстрировал человечеству продуктивное и благотворное использование капитала, причем в такой степени, которую продемонстрировали немногие из его современников, если таковые вообще найдутся.

Тот факт, что, предотвращая катастрофу, Дж. П. Морган также действовал в интересах финансового сообщества и своих собственных, не отменяет того факта, что его действия принесли большую пользу обществу, особенно если учесть, что в то время в США не было центральной банковской системы, хотя такие структуры уже существовали в других странах, например в Великобритании. Однако эта демонстрация экономической мощи и огромного влияния, позволившая Моргану выполнить свою роль банкира последней инстанции, породила и серьезную критику, усилив опасения насчет существования «денежного треста», предположительно контролировавшего финансы США (см. главу 5). Как будет показано в следующем разделе, это лишь один из многих парадоксов, характеризующих общественное восприятие богачей и их поступков.

После кризиса 1907 года очень богатым людям становилось все труднее выступать в роли «спасателей последней инстанции», а они, похоже, все меньше были готовы этим заниматься, полагаясь в деле спасения финансовой системы на государственные учреждения (и деньги налогоплательщиков). Как будет обсуждаться далее в главе 11, этим можно объяснить неприязнь к богатым, которая в настоящее время довольно широко распространена на Западе. Однако ослабление одной из ключевых традиционных функций западных богачей не должно заслонять существования более глубокого подспудного идейного течения, в принципе враждебного богатым, которое всплывает на поверхность в определенные моменты и в определенных местах, но никогда не исчезает полностью. Это подводное течение напрямую связывает средневековых ученых с современными мыслителями.

Недоверие к богатым отчетливо прослеживается в работах немецкого философа и экономиста XIX века Карла Маркса. Он видел в первоначальном (или «примитивном») накоплении богатства, имевшем место в конце Средневековья, решающий шаг в процессе, ведущем к тому, что рабочие становились все более экономически и политически угнетенными, вплоть до окончательного господства буржуазного класса. Интересно, что при обсуждении докапиталистических экономик Маркс проводил четкое различие между «торговым капиталом» и «ростовщическим капиталом», под которым он подразумевал весь «капитал, приносящий проценты». Ростовщичеству здесь приписывается чисто «паразитическая» роль в концентрации богатства, поскольку оно не изменяет способ производства, а просто делает условия жизни большей части населения все более плачевными. При капиталистическом способе производства капитал, приносящий проценты, приспосабливается к новым условиям, и проценты представляют собой его долю прибавочного продукта, но его природа не меняется, и его ростовщический характер имеет тенденцию проявляться всякий раз, когда позволяют условия4647. При всех неизбежных различиях суждение Маркса о финансах было столь же негативным, как и у самых суровых теологов Средневековья. Его современные последователи распространили критику на продолжающуюся финансиализацию западных экономик48.

На рубеже XX века глубокое отвращение к финансовому капитализму разделяли некоторые влиятельные немарксистские мыслители. Прекрасным примером является американский экономист Торстейн Веблен. В работах, написанных в самом конце XIX века, он проводил различие между «промышленностью» и «бизнесом», причем последний был сферой безжалостных спекулянтов (в качестве примера Веблен прямо упоминает Дж. П. Моргана). И здесь связь с более ранним направлением мысли, уходящим корнями в средневековую теологию и философию, очевидна, поскольку Веблен, по сути, осуждал практику зарабатывания денег на деньгах. Эта критика, однако, была высказана не чисто из принципа, а была связана с реальным поведением «бизнесменов» Америки Позолоченного века, которые, по его словам, не обладали достоинствами промышленников и потому наносили ущерб обществу. Важно отметить, что Веблен также выступил с моральным осуждением других категорий богатых, особенно тех, кто принадлежал к «праздному классу»49. При этом он особенно сурово критиковал тех «праздных богачей», которые примерно в то же время подвергались нападкам и в Европе, где считалось, что их особенно много среди знати, особенно с древним феодальным происхождением. В качестве примера можно взять Англию, где в начале XX века даже такие консервативные политики, как Уинстон Черчилль, были вполне готовы принять меры против праздных богачей, якобы для стимулирования предпринимательства, содействия созданию «нового» богатства и, как заявил Черчилль в 1925 году, «умиротворения классового ожесточения, поощрения духа сотрудничества, стабилизации нашей национальной жизни»50.

Других его современников беспокоили социальные (и политические) последствия роста экономического неравенства как такового. К примеру, Ирвинг Фишер в 1919 году, обращаясь к Американской экономической ассоциации в качестве ее президента, выразил обеспокоенность тем, что некоторые новые черты американского общества, и в частности беспрецедентное имущественное неравенство, обилие унаследованных состояний и новых состояний, созданных за счет чрезмерной концентрации прибылей или просто везения, «несовместимы с демократическими идеалами и прогрессом демократии»51. Несколько лет спустя аналогичные опасения разделяла администрация Рузвельта, которая пыталась сдержать неравенство, вводя решительно прогрессивное налогообложение. Совсем недавно опасения по поводу того, что чрезмерное неравенство, особенно в богатстве, может оказаться несовместимым с правильным функционированием демократических институтов, были высказаны французским экономистом Тома Пикетти. В отрывке, приведенном в начале этой главы, он утверждает, что чрезмерная концентрация капитала находится в прямом противоречии с «меритократическими ценностями» и «принципами социальной справедливости», которые, по его мнению, являются «фундаментальными для современных демократических обществ»52.

Эта предполагаемая несовместимость между крайней концентрацией богатства и правильным функционированием демократических институтов требует более глубокого обсуждения роли, которую играют богатые в политических системах (тема, которую мы будем затрагивать в главе 10). Здесь следует еще раз выделить красную нить в истории, ведь средневековые ученые, такие как Николь Орем, опираясь на еще более древнюю аристотелевскую философскую традицию, уже выражали обеспокоенность по поводу несовместимости присутствия сверхбогатых людей и правильного функционирования «демократических» институтов. В социальном, политическом и культурном контексте Средневековья прямое изгнание сверхбогатых из общества считалось действенным и справедливым решением проблемы. В современном западном обществе это, очевидно, считалось бы противоречащим основным индивидуальным свободам, и это справедливо. Но для наших обществ остается проблемой определение надлежащего пространства, в