История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

свои «Девяносто пять тезисов»[24], – породила новую экономическую этику, которая способствовала появлению «духа капитализма». Для Вебера современный капитализм состоял из беспрецедентного союза между рациональностью и стремлением к накоплению богатства. Он также утверждал, что последователи французского теолога Жана Кальвина были особенно настроены на экономический успех – хотя это было характерной чертой Реформации в целом. Так произошло потому, что доктрина Кальвина о предопределении (согласно которой спасение может быть достигнуто только по благодати; следовательно, одним предопределено быть спасенными, а другим – проклятыми) побудила верующих стремиться к материальному успеху как своего рода доказательству того, что они принадлежат к избранным.

Взгляды Вебера на Реформацию подвергались серьезной критике. Некоторые из его первых критиков, в частности, утверждали, что он преувеличивал новшества, привнесенные ей в экономическую этику и реальное поведение. Английский историк Ричард Г. Тоуни предположил, что связь между Реформацией и капитализмом действительно существует, но она противоположна утверждениям Вебера: протестанты просто приняли уже существовавшую этику капитализма, благоволящую к получению прибыли и накоплению богатства. Итальянский ученый Фанфани также утверждал, что зарождение современного капитализма предшествовало Реформации. По его мнению, дух капитализма уже действовал в Италии XV века и заключался в склонности верить, что богатство можно увеличивать бесконечно без необходимости перераспределения посредством пожертвований бедным или меценатства (как, по его утверждению, было до чумы)2930. Несколько десятилетий спустя французский историк Фернан Бродель очень прямолинейно высказал свое неприятие идей Вебера: «Для того чтобы выбраться из этого спора, который бесполезно было бы продолжать… мы, возможно, располагаем общими объяснениями, более простыми, менее мудреными и шаткими, чем такая довольно путаная ретроспективная социология. <..> Европа Реформации, если ее рассматривать как единое целое, одержала верх над блистательной средиземноморской экономикой, которую уже на протяжении веков обживал капитализм»31. Однако эта дискуссия далека от завершения, поскольку взгляды Вебера остаются очень влиятельными в социальных науках32. Кроме того, возможно, Вебер ошибался относительно механизма, ведущего к более быстрому росту в протестантских районах (утверждая, что это новая протестантская этика), но был прав насчет существования корреляции между религиозными изменениями и экономическим развитием, что также могло быть результатом непреднамеренных последствий Реформации, таких как изменения в правовой и институциональной базе, в экономической политике, в области грамотности и так далее33.

Судя по анализу приведенных данных, критики Вебера были правы, утверждая наличие преемственности между «протестантской» этикой и новыми моделями поведения, получившими распространение в предыдущие столетия в экономической элите торговцев и банкиров в самых развитых районах Европы. Но верно и то, что Вебер подметил очередной важный этап в многовековом процессе культурных изменений. Если в сознании многих образованных богатых купцов и банкиров XV века, вероятно, сохранялись опасения, что их экономическая деятельность в определенной степени греховна34, то начиная с XVI века их коллеги-кальвинисты относились к своему экономическому успеху совершенно иначе. Ведь если личное обогащение – действительно доказательство Божественного благоволения, оно по сути своей не может быть греховным. При том, что правильное использование богатства продолжало иметь значение (для дальнейшего укрепления как личной, так и социальной уверенности в спасении, ключом к которому оставалась принадлежность к элите праведников), накопление состояния само по себе приобрело религиозный характер, независимо от его конечного использования. Вебер называл это словом Beruf, «призванием», полагая этот момент подлинным новшеством Реформации, характеризующим ее всю, а не только кальвинистскую составляющую35. Освобожденные от подозрений в греховности, богачи протестантской Европы почувствовали себя менее обязанными делиться своим богатством с другими; как показали недавние исследования, представленность и степень бедности в протестантских районах Германии возросли по сравнению с католическими36. Спасение по благодати освободило богатых протестантов от необходимости заручаться молитвами бедных, чтобы получить какую-то духовную пользу. Грешники Средневековья в конечном счете стали избранными христианами Нового времени, и их право на место в обществе уже не оспаривалось37.

Красные нити в истории

Как видим, самовосприятие и самопрезентация экономической элиты в качестве добродетельной части общества возникли в Средние века в наиболее экономически развитых частях Европы; их укреплению способствовала протестантская Реформация, придавшая мирским усилиям религиозный характер, и они продолжали распространяться в эпоху Нового времени. Большинство ученых сосредоточили внимание на изменениях в связанной с этим трудовой этике, которые, возможно, оказали положительное влияние на экономическое развитие, как утверждал Вебер. Но совершенно очевидно, что изменились и представления о добродетельном поведении. В самом деле, «буржуазные добродетели», которые историк экономики Дейрдра Макклоски находит в большинстве стран Запада с XVII–XVIII веков, можно считать синтетическим описанием результата культурных изменений. В то же время они являются примером существования важной культурной преемственности, поскольку, по мнению Макклоски, те же самые добродетели актуальны для современной буржуазии38.

Назовем преемственность такого рода «красными нитями в истории», которые прямо связывают прошлое с настоящим, иногда самым удивительным образом. Сама идея такой преемственности подразумевает, что можно совершить интеллектуальный скачок через века в попытке осветить аспекты нашего общества или, по крайней мере, обществ, относительно близких к нашему хронологически, – такие аспекты, о которых нам трудно было бы узнать без знаний об отдаленном прошлом. В частности, основное внимание будет уделено социальным функциям, приписываемым богатым, и сохранению негативных взглядов на само их присутствие в обществе. Что касается функций, то идея о том, что «великолепие» богатых (magnificentia, что буквально означает «совершение великих дел») позволяет им выполнять общественно полезные деяния, продолжала существование, хотя в более поздние периоды она часто понималась и преподносилась как «великодушие» (munificentia) или «щедрость». Для мыслителей позднего Средневековья и Нового времени было очевидно, что богатые и особенно сверхбогатые могут приносить общественную пользу посредством определенных крупномасштабных расходов, которые в то же время демонстрировали бы их экономическое и моральное величие. В этом они следовали традиции, восходящей к греческим философам Платону и Аристотелю. Для Платона в «Государстве» великолепие было одной из ключевых добродетелей, которыми должен обладать король-философ39. Установилось мнение, что «великолепие» – это качество, проявляемое отдельными людьми, которые стремятся править или иным образом руководить своими обществами.

Если великолепие как категорию поведения сверхбогатых путать со щедростью, то аспект зависимости общества от богатых вместе с их притязаниями на право властвовать, сопряженными с их общественно полезными расходами, теряется. Это не означает, что каждый акт щедрости со стороны богатых продиктован – сознательно или бессознательно – личными интересами и желанием в определенной степени контролировать общество, но в современных обществах поступки, действительно продиктованные такими мотивами, стало труднее различать по сравнению с более ранними эпохами. Когда в 1440-х годах Козимо основал библиотеку Медичи в доминиканском монастыре Сан-Марко, его сограждане прекрасно понимали, что он делает это в качестве фактического правителя Флоренции, хотя сама библиотека определенно предназначалась для общественного блага. Сегодня многие миллиардеры щедро жертвуют на благотворительность, и