История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

Что касается второй исторической функции богатых, а именно сбережений в коллективных интересах общества, то опять-таки совершенно очевидно, что государство на протяжении многих веков прибегало к использованию частных ресурсов богатых людей. В раннее Новое время это могло иметь насильственный характер, яркий пример – принудительные займы, регулярно навязывавшиеся испанской короной богатым купцам в XVI–XVII веках, в том числе в форме захвата, или secuestro, частных грузов золота и серебра из Америки. Принудительные займы шли на финансирование военных нужд королевства и попытки преодолеть финансовые трудности. Многие историки утверждают, что такая практика делала право собственности ненадежным и являлась признаком политического абсолютизма, хотя она была присуща не только испанцам. Примерно в тот же период короли Франции, Англии и других стран прибегали к принудительным займам – обычно во времена острой нужды в средствах для финансирования военных действий. Поразительно, что такие займы делали и торговые республики, такие как Голландская республика в Северной Европе или Венеция и Генуя в Южной. В частности, Венецианская республика, которая на протяжении всего Средневековья была центром новаций в области государственных финансов, обращалась к этой практике еще в XII веке. Тот факт, что торговые республики, правительства которых по определению защищали интересы торгового класса, систематически использовали принудительные займы, заставляет нас быть осторожнее в оценке этих процедур как проявлении произвола, вымогательства и «абсолютизма». Внимательное изучение опыта Испанского королевства (который обычно считается наихудшим сценарием) должно заставить нас еще раз задуматься, поскольку размер и условия принудительных займов обычно согласовывались с представителями коммерсантов и займы выплачивались полностью, со значительными процентами40.

Богатые купцы и финансисты раннего Нового времени, предполагаемые «жертвы» принудительных займов, в большинстве случаев хорошо понимали, что вносят свой вклад в общественное благо. В конце концов, война всегда признавалась одной из самых серьезных причин, позволяющих центральным государственным органам запрашивать ресурсы у своих подданных. Во время Первой и Второй мировых войн западные державы систематически пытались расширить себе доступ к финансовым ресурсам путем выпуска государственных займов, таких как «облигации свободы» в США в 1917–1918 годах для обеспечения военных нужд Антанты. Хотя технически это были не принудительные займы (хотя принудительными займами более-менее открыто грозили, когда «добровольные» схемы оказались неэффективными41), правительства довольно активно пытались побудить граждан подписаться на них и приветствовали любую возможность усилить социальное давление на тех, кто неохотно вносит свой вклад. Конечно, ожидалось, что богатые внесут больший вклад в эти коллективные финансовые усилия, и в данном случае не в свою пользу. Военные займы XX века приносили очень небольшие проценты, которые, особенно после Первой мировой войны, имели тенденцию становиться в реальном выражении отрицательными из-за гиперинфляции. В таких странах, как Великобритания, Франция и Германия, инвестированный капитал был в основном «экспроприирован инфляцией», по утвержению Пикетти, который видел в этом процессе один из механизмов, ведущих к связанному с войной сокращению имущественного неравенства42.

Может показаться, что обращение правительств XX века к навязываемым, но в конечном счете добровольным схемам финансирования войны, ознаменовало положительную разницу по сравнению с более ранними принудительными займами. Но если посмотреть на это с точки зрения способности государств извлекать ресурсы из своих подданных, вывод получается противоположный: доиндустриальные правительства использовали принудительные займы (по согласованию), потому что они не могли поднять налоговое бремя выше определенного уровня. Тогда как во время двух мировых войн по всему Западу мы наблюдаем вместо этого очень существенное повышение налогообложения как доходов, так и богатств, причем налогообложения прогрессивного, перекладывающего бремя в основном на плечи богатых. С этой точки зрения прогрессивное налогообложение представляет собой основной способ, с помощью которого в современном мире богатые выполняют специфическую функцию, которую выполняли со времен Средневековья, – откладывать средства в интересах общества. Например, идея о том, что во времена кризиса они должны вносить значительно больший вклад, чем население в целом, была четко сформулирована в налоговом пакете, введенном в США в рамках Нового курса Рузвельта43. В последнее время, со времен финансового кризиса 2007–2008 годов и последовавшей за ним Великой рецессии до кризиса из-за пандемии COVID–19, начавшегося в 2020 году (и продолжающегося на момент написания книги), призывы к увеличению налогообложения самых богатых членов общества вновь нашли отклик на Западе. Но все же богатые, судя по всему, крайне неохотно удовлетворяют эти просьбы. Что бы кто ни думал о налогообложении, надлежащем размере и функциях правительств, с исторической точки зрения следует признать, что, пытаясь избежать такого рода взносов в исключительные времена, богатые, по сути дела, отвергают роль, которая служила оправданием самого существования имущественного неравенства, разжигая недовольство и делая свое место в обществе неопределенным. Этот важный момент будет более подробно рассмотрен в заключительном разделе этой главы, в то время как в более общем плане отношения богатых с налогообложением (неизменно напряженные) будут обсуждаться в главе 10.

Важно также учитывать те случаи, когда богатые помогали обществу своими частными ресурсами добровольно, даже без того социального давления, которое стояло за военными займами и схожими инициативами. Поступок Козимо Медичи, который с помощью своих личных средств спас Флоренцию от финансового краха, и здесь является прекрасным примером. Но стоило бы задаться вопросом, сколько еще мы сможем найти в истории примеров людей, обладавших волей и средствами, чтобы спасти финансы своей страны практически в одиночку. Судя по всему, для крупных стран такие примеры заканчиваются на рубеже XX века, несмотря на то что некоторые люди, особенно в США, имели достаточно большие состояния, чтобы выполнять эту функцию не только на местном, но и на национальном уровне, даже в контексте индустриального общества.

Насколько мне известно, последний пример – это Джон Пирпонт Морган во время финансового кризиса 1907 года. Тогда перед лицом финансовой паники и банкротств банков Морган действовал как «банкир последней инстанции», по точному определению бизнес-историка Винсента П. Кароссо44. Правда, Морган был не одинок в своих действиях по спасению компаний от банкротства и восстановлению платежеспособности финансовых систем, но он возглавлял спасательную группу финансистов, в которую входили такие выдающиеся личности, как Джордж Ф. Бейкер и Джеймс Стиллман. Возможно, эта команда и не собралась бы без его личного и волевого участия. Свидетель тех событий – банкир и бизнесмен немецкого происхождения Якоб Х. Шифф – отмечал в частном письме, что «вероятно, никто не смог бы заставить банки действовать сообща, рука об руку… как это сделал он в своей автократической манере»45. В число «автократических способов» входило запирание коллег-банкиров в своей библиотеке, пока они не договорятся о разрешении кризиса. По сути,