Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

как его захлестывают отчаяние и животный страх. Коська теперь боялся всего – сокамерников и следователей, очередного утра и очередной ночи, лязганья ключей в замках на обитых железом дверях камеры, разговоров в коридоре и собственных снов. Но больше всего он боялся, что его лишат жизни. Не потому, что ему хотелось жить, – об этом Коське не думалось. Не думает же человек, например, о том, что ему хочется дышать. Дышит да и дышит.

У Баталова просто в голове не укладывалось, что кто-то проделает с ним то, что до сей поры, не задумываясь, делал он. Собственноручно убиенные ему не снились, а он себе снился – маленьким, скрюченным, посинелым трупиком на земле, с грудью, разорванной пулями палачей, с торчащей к синему высокому небу бородёнкой. Потому бросался Коська из крайности в крайность: после майской попытки зарезаться в камере каялся следователю, искал зацепки для снисхождения на суде. Но в середине августа подговорил Яшку Бердникова, и они объявили голодовку. Решимости под урчащее брюхо хватило только на три дня, потом у Коськи был новый всплеск «сотрудничества со следствием», только искренности не прибавилось: выгораживал себя, плакался. И строчил, строчил жалобы, заявления, прошения, ходатайства.

Но если Баталов и остальные просили о защите и дополнительных свидетелях, то заявления Феликса Мазолевского стояли в этом ряду особняком. Он изводил бумагу на описания несуществующих и фантастических преступлений, аппелировал к Богу и Матери Марии, ангелам-святителям и святым угодникам, перемешав в воспалённом воображении обрывки православия и католического вероисповедания. Наконец, сорокачетырехлетний укрыватель краденого и мелкий воришка направил в правительство ДВР заявление «о командировании его на передовые позиции». К слову будет сказано, Высший Кассационный суд, собиравшийся в сентябре несколько раз, большую часть времени своих распорядительных заседаний тратил на рассмотрение жалоб, заявлений и ходатайств обвиняемых. Было рассмотрено и это заявление: «Ходатайство отклонить. Запросить Главное Управление Здравоохранения Мин. Внут. Дел о результатах освидетельствования психического состояния обвиняемого Ф. Мазолевского». Экспертиза выявила: серьезно болен, требуется длительное стационарное лечение. Но подозрения в симуляции Мазолевским сумасшествия были развеяны не сразу. Пока суд не исключал его из списка обвиняемых.

Вывели из предстоящего процесса только троих. В тяжёлом состоянии был отправлен из тюрьмы в инфекционное отделение городской больницы тридцативосьмилетний Гавриил Пушкарёв, заболевший желтухой. Содержатель постоялого двора, где несколько раз ночевал Ленков и другие бандиты, в чем-то другом криминальном уличен не был, разве что припрятывал пару раз краденые вещички, а посему суд попросту махнул на него рукой. Подкосила болезнь и другого обвиняемого – 21 сентября начальник Читинской областной тюрьмы сообщил в ВКС о смерти заключённого Михаила Шихова от активной формы туберкулёза.

А третьим был Наум Тащенко, о котором читателю уже сообщено достаточно.

Таким образом, намеченный процесс должен был определить степень вины 72 подсудимых, чего маститые читинские юристы в практике забайкальского судопроизводства по уголовным делам припомнить не могли.

Звериная сущность большинства ждущих своей участи ленковцев составляла в предстоящем процессе предмет особого беспокойства суда:

«Ввиду многочисленности находящихся под стражей подсудимых определить количество потребного для них конвоя – 125 пеших и 25 конных, причем 50 человек из этого числа затребовать от ГУГПО, 50 от Начальника гарнизона г. Читы, 50 от Начальника областной милиции (из них 25 конных). Заместителю Председателя Главного Военного суда БЕРСЕНЕВУ поручить лично договориться по существу настоящего постановления с Директором ГУГПО, Нач. Гарнизона и Начальником милиции… Ввиду имевших место побегов некоторых заключенных по делу шайки Ленкова и попыток к побегу и принимая во внимание,

1/ что многочисленность обвиняемых дает им возможность, действуя согласованной массой, учинить беспорядок и побег как во время перевода из мест заключения в Суд и обратно, так и в особенности во время судебных заседаний,

2/ что помещение зала для судебных заседаний (Зал Народного Собрания ДВР) мало приспособлен в смысле успешного наблюдения и охранения большой массы арестованных, за отсутствием соответствующих приспособлений,

3/ что тяжесть предъявленных обвинений и желание избежать могущей последовать тяжелой кары усугубит во многих из заключенных по сему делу намерение бежать из-под стражи, и

4/ что в случае осуществления массовой попытки к бегству во время судебного заседания благодаря малой приспособленности помещения может пострадать как частная публика, так и состав Суда и стороны,

СУД ПОСТАНОВЛЯЕТ: в целях предупреждения попыток к побегу и беспорядкам… заковать в кандалы наиболее тяжко обвиняемых, а именно:

БАГРОВА Бориса, САМОЙЛОВА Михаила, ВЕРХОЗИНА Григория, ЛИСОВЕНКО Антона, АРХИПОВА Алексея, ГОЛДОБИНА (он же ШАБАНОВ) Михаила, КОНОВАЛОВА Ивана, СОКОЛОВА Аввакума, ШЕВЧЕНКО-ПЕВЧЕНКО Якова, БАТАЛОВА Константина, БЕРДНИКОВА Якова, КРЫЛОВА Иннокентия, КОСТИНЕНКО-КОСТОЧКИНА Николая, БОРОДИНА Василия, МАЛИНИНА Степана, КИСЛОВА Федора, ПЕТРОВА (он же ЛОГИНОВ) Димитрия, КОСИНСКОГО Наполеона, ИВАНОВА Ивана, КУЗЬМИЧА Василия, ПОПИКОВА Василия, ТАРАЕВА Александра, ЛУКЬЯНОВА Тимофея, ЦУПКО Филиппа, ГОРИНСКОГО Георгия.

Всех выше перечисленных подлежащих заковке в кандалы изолировать от остальной массы заключенных и содержать при ГУГПО».

Так, буквально с первого заседания суда, среди публики и газетчиков за вышеперечисленными подсудимыми закрепилось прочное название – «кандальники».

Постановление ВКС упорядочило и присутствие публики в зале судебного заседания: «Допуск производить по билетам, количество билетов определить в 350, из них 50 постоянных, именных и 300 разовых, не именных… 100 билетов предоставляется райпрофсоветам для распределения по усмотрению, 100 – военным, общественным и политическим организациям, 100 билетов остается в распоряжении Суда, 50 постоянных билетов распределяются Судом среди официальных лиц». Постоянные билеты подписывал Председатель ВКС, разовые – член суда, подписи заверялись судебной печатью.

4

– Батя! Батя!

Барс-Абрамов и Аносов завертели головами.

– Батя!

– Яшка! – обрадовался Абрамов, узнав в лихо гарцующем на лоснящемся кауром жеребце милиционере своего боевого товарища и бывшего ординарца. – Ну, здорово, чертяка! Давно не виделись!

– Почитай, Батя, полгода, – Смородников ловко соскочил за землю, перекинув повод, придержал нетерпеливого каурого, левой рукой крепко обхватывая Абрама Иосифовича за плечи. – Здорово, командир мой дорогой!

Волна забытой радости окатила Абрамова, да так сильно и неожиданно, что слёзы к глазам подступили. «Тьфу, вешалка старая! Так и зареву, как барышня кисейная», – подумал он. И, сконфузившись, посмотрел через Яшкино плечо на Аносова. Но и того встреча растрогала.

– Что это за молодец у тебя, Абрам?

Отстранившись и проморгавшись, зорко взглянул Барс-Абрамов на смеющегося Якова, но тот или не заметил его минутной слабости, или сделал вид, что не заметил.

– А это, Пётр Афанасьич, ординарец мой былой, в бою завсегда за спиной, прикрывал… Слышь, Яков, а я-то тебя сразу и не признал! Помнится, ты из порученцев товарища военминистра всё собирался в регулярные части… А тут такая метаморфоза! Был народоармеец, стал милиционер…

– Никакой тут метафор… тьфу ты! – споткнулся на