Принцесса Целльская - Виктория Холт

свекром, герцогиня София все равно остается первой дамой двора. Возможно, потому что она дочь Королевы и связана родством с королевской семьей Англии. У меня нет таких преимуществ.

— Вы можете жить своей жизнью.

— В Ганновере! Чтобы меня оскорбляли на каждом шагу? Я не стерплю этих обид. Что, если я заберу детей и сбегу...

— Сбежите куда?

— Есть только одно место, куда я могла бы пойти. Домой... в Целле.

— Но вы теперь замужем. Ваш дом в Ганновере.

— Возможно, если меня доведут до крайности, я здесь не останусь.

Элеонора фон Кнезебек покачала головой, но глаза её горели. Своей любовью к безрассудству она часто подталкивала Софию Доротею к самым диким планам.

«И все же, — подумала София Доротея, — если меня доведут до крайности... я не останусь. Клянусь».

Последующие недели были невыносимы. София Доротея подолгу не вставала с постели, предаваясь мрачным мыслям; она совершала прогулки в карете только в сопровождении детей. Вся её радость была в них; она редко видела Георга Людвига, который проводил все время с этой женщиной, Шуленбург, и не делал из этого тайны. «Какое мне дело?» — спрашивала себя София Доротея и твердила то же Элеоноре фон Кнезебек. Одной милостью судьба её одарила: она была избавлена от его общества. За это стоило быть благодарной! Ей оставались чтение и вышивание; а после ужина она проводила время со своим маленьким двором в большом зале, играя в карты и изредка танцуя.

Клара наблюдала за этим с удовольствием, омраченным лишь тем фактом, что симпатия Георга Людвига не сохранилась к её сестре; но раз уж эта маленькая схема провалилась, она могла поздравить себя с тем, что простодушная юная Шуленбург — благодарное создание, которое никогда не забудет долга перед своей благодетельницей. Возможно даже, говорила себе Клара, эта глупая дылда послужит ей лучше, чем могла бы Мария.

Было забавно видеть высокомерную Софию Доротею униженной. Принцесса часто находила предлоги, чтобы не посещать балы и увеселения.

Клара расцвела; её платья стали ещё роскошнее, румянец на щеках — ярче, и никакой озорной Принц больше не смел шутить шутки с гороховой водой. Это было то, ради чего она трудилась, и она блестяще преуспела.

София Доротея безразлично беседовала с Элеонорой фон Кнезебек в своих покоях. У неё не было никакого желания идти в большой зал и танцевать. Она устала от Ганновера; она жаждала оказаться дома с матерью.

— Всё было бы совсем иначе, — постоянно вздыхала она, — выйди я замуж в Вольфенбюттель.

Элеонора фон Кнезебек соглашалась, что так бы оно и было, но добавляла:

— Вы самая красивая женщина в Ганновере. Пусть говорят что хотят об этой Шуленбург. Она просто раздутый свиной пузырь по сравнению с вами.

— Немцы, похоже, очень любят свиные пузыри.

— О, у них нет чувства изящного и элегантного. Но у некоторых оно найдется. Где-то в этом месте должны быть люди, способные оценить истинную красоту.

— Да какое мне дело! — вскричала София Доротея. — Я устала. Я хочу только одного: уехать домой с детьми и провести там остаток жизни.

— Прекрасные речи для женщины двадцати одного года!

— Возраст тут ни при чем.

— Возраст — это главное. Вы молоды. Ваша жизнь только начинается. Пойдемте, я помогу вам одеться. Мы спустимся в зал и сыграем в карты. Это вас развлечет.

София Доротея вздохнула.

— Меня ждут там, Кнезебек. Я должна исполнять свой долг. Я должна улыбаться, быть любезной и притворяться, что не вижу, как муж тискает Шуленбург, а Платен хихикает за веером. Я устала от этого.

— Ну полно вам... Не надо, прошу вас, думать обо всем этом. Идемте. Голубой атлас! Он вам очень к лицу; вплести вам цветы в волосы? Вы будете прекраснее любой из них, несмотря на вашу меланхолию.

София Доротея позволила себя одеть и спустилась в зал.

Она немного поиграла в карты, и ей захотелось танцевать; когда она вместе с фройляйн фон Кнезебек встала из-за стола, к ней подошел деверь Карл в сопровождении человека, чье лицо показалось ей смутно знакомым.

Еще не услышав его имени, она почувствовала, как забилось сердце; апатия сменилась волнением; на щеках заиграл легкий румянец, отчего её темные глаза заблестели; в этот миг она и вправду была прекраснейшей из всех.

— София Доротея, — сказал Карл, — здесь есть некто, кто просит представить его вам. Он надеется, что вы его помните.

Незнакомец поклонился.

— Ваше Высочество, — произнес он, — надеюсь, вы меня не забыли.

— Я знала вас, когда была ребенком, — сказала она.

— Тогда я был вашим преданным рабом. Надеюсь, вы позволите мне служить вам и сейчас.

— Полагаю, это доставит мне удовольствие.

Его глаза сияли так же ярко, как и её; он не мог отвести взгляда от её пылающего лица. Она подумала: «Он словно герой из старинных легенд — сильный белокурый герой». Она никогда не видела лица столь мужественного и в то же время столь красивого.

— Скажите, — спросил он, — вы забыли мое имя?

Они произнесли его одновременно:

— Филипп Кёнигсмарк.

Затем они рассмеялись, и он сказал:

— Если бы мне выпала честь пригласить вас на танец, я был бы счастлив.

Она вложила свою руку в его.

— Я тоже была бы счастлива.

Они танцевали, и в танце София Доротея поняла, что свершается чудо.

Она снова была счастлива.

УБИЙСТВО НА ПЭЛЛ-МЭЛЛ

Граф Филипп Кристоф Кёнигсмарк — красивый и склонный к авантюрам — вернулся, как всегда и обещал себе, чтобы увидеть свою маленькую подругу по играм, которая произвела на него такое впечатление, когда ему было шестнадцать лет. В своей полной приключений жизни, когда, возможно, какая-то любовная история шла наперекосяк или какая-то женщина разочаровывала его, он вспоминал аромат лип в Целле и очаровательную маленькую девочку, которая его обожала.

Слухи о её браке с Георгом Людвигом, о власти Клары фон Платен, о преданности Георга Людвига фройляйн фон Шуленбург и о возмущении Софии Доротеи достигли Саксонии, где он пребывал.

Кёнигсмарк жил ради приключений — и чем романтичнее, тем лучше; поэтому он покинул Саксонию и прибыл в Ганновер, решив обосноваться там на какое-то время. Он был очень богат, так как после смерти старшего брата унаследовал титул Графа, и при любом европейском дворе его принимали с радостью благодаря его деньгам,