Принцесса Целльская - Виктория Холт

— Да, — сказал Георг Людвиг.

Эротические образы возникали и исчезали в его воображении. Он повзрослел с тех дней. Его сексуальное образование никогда не стояло на месте. И вот Мария снова здесь — женщина, которую он вспоминал в те первые недели брака, когда был угрюм и зол на жену за то, что та не его любовница; когда он пытался наложить физический образ Марии на образ жены, чтобы заняться с ней любовью — и потерпел неудачу, ибо его воображение было недостаточно сильным, чтобы помочь ему. Но после Марии было много других.

— Мне было интересно, как сильно всё изменилось. Я ещё не видела садов. Должно быть, они очень приятны. Я слышала, что Его Высочество Герцог многое в них переделал с тех пор, как ваш брак дал ему такую возможность.

Это была ошибка. Георг Людвиг не любил упоминаний о том огромном богатстве, которое София Доротея принесла Ганноверу. Он нахмурился и посмотрел на Марию; она постарела и больше не волновала его кровь, как когда-то.

— Не будет ли Ваше Высочество столь любезен показать мне сады?..

Это было приглашение — напоминание о свиданиях на свежем воздухе.

Он колебался; он не был уверен, что хочет видеть Марию своей партнершей на эту ночь. На самом деле он уже положил глаз на другую молодую особу, и та лишь ждала вызова.

Неуклюже он согласился проводить её, но прохладный вечерний воздух не располагал к страсти, и во время этой прогулки по саду Георг Людвиг в своей грубой манере ясно дал понять, что не намерен возвращаться к отношениям, которыми когда-то наслаждался с Марией.

В отведенных ей покоях ганноверского дворца Мария лежала на кровати, дав волю ярости.

— Значит, меня не было слишком долго! Зачем я вообще вернулась? Они все смеются надо мной. Они знают, что случилось. И сейчас он, несомненно, хихикает надо мной с этой вульгарной немецкой девкой…

— Замолчи, — оборвала её Клара. — Это горькое разочарование, признаю. Не вижу, чтобы ты стала менее привлекательной за время отсутствия.

— Он изменился. Он стал ещё большим хамом, чем прежде. Только за одно я благодарна. Мне не нужно подчиняться ему и его солдафонской похоти.

— Не будь идиоткой, Мария. Ты приехала сюда, чтобы остаться его любовницей, и если бы тебе удалось вернуть его благосклонность, мы бы держали его на коротком поводке. Вот чего мы хотели, ибо теперь, когда он становится старше, он приобретает всё больший вес в Ганновере. Приходило ли тебе в голову, что случится, если умрет Эрнст Август! Мы окажемся там же, где были, когда впервые приехали в Оснабрюк. Помнишь? Бедные девицы Майзенбург… в поисках места?

— Мы никогда не вернемся к этому… со всем тем, что тебе удалось отложить.

— Нет, но здесь много людей, которые хотели бы видеть, как я теряю власть. Это сильный удар, что Георг Людвиг не хочет тебя сейчас.

— Что же мне делать? Остаться здесь… и надеяться?

— Это слишком унизительно. Мне придется найти тебе достойного мужа, и ты остепенишься и станешь добродетельной женой.

— Что ж, при условии, что он будет достаточно богат…

— Будет.

— А что насчет Георга Людвига?

— Он проблема. Представь, если одна из моих недоброжелательниц станет его любовницей. Тогда будут неприятности.

— Этого нельзя допустить.

— Не волнуйся. Я прослежу, чтобы этого не случилось. Но это удар, моя дорогая сестра. Я рассчитывала на тебя.

Клара была в восторге, обнаружив Эрменгарду Мелюзину фон Шуленбург, дочь обедневшего дворянина, которая верила, что сможет пробиться при дворе. Она была представлена Баронессе в Монплезире, и как только Клара увидела девушку, та сразу же её заинтересовала.

Она пригласила её в свой дом и предложила погостить, и пока Эрменгарда была у неё, Клара уделяла ей много времени, что было весьма лестно.

Клара давала девушке поручения, которые приводили ту в её спальню, но всегда заботилась о том, чтобы она не появлялась в те моменты, когда Эрнст Август посещал её дом.

Кларе, которая после провала Марии отчаянно искала подходящую девушку, казалось, что она нашла её. Она много думала об Эрменгарде. Прежде всего, та была невероятно красива и чуточку глупа. Нет, пожалуй, не глупа, а… податлива. Она была мягкой глиной, которую Клара могла лепить, и потому станет идеальным орудием. И в ней было больше той миловидности, которой обладала Мария в свои девятнадцать лет. Эрменгарда была красавицей — статной, с роскошными формами, настоящая богиня. Она была немкой до мозга костей — Валькирия без огня и духа, послушная Брунгильда. Её волосы были длинными, густыми и ниспадали до талии волнистым каскадом — сильные, полные жизни волосы; черты лица были крупными, но правильными, глаза — ярко-синими и огромными.

Несмотря на поразительную красоту, она была скромной, но не чересчур. Она была даже застенчивой, и, несмотря на свое физическое совершенство, она заставит Георга Людвига чувствовать себя сильным. Она была идеальной женщиной.

Но её нужно было обучить. Никаких быстрых прыжков в постель и обратно для Эрменгарды. Ей предстояло занять положение, и Клара была полна решимости сделать так, чтобы та удержала его — никогда не забывая, кто подготовил её к величию, и всегда оставаясь благодарной своей благодетельнице.

В спальне велись беседы.

— Эрменгарда, дорогая моя, как ты грациозна! Твоя красота должна далеко тебя завести.

— О, благодарю вас, баронесса.

— Благодари лучше Провидение, которое даровало тебе такую власть.

— Власть, баронесса?

— В этом для тебя кроется власть, если ты будешь знать, как использовать свою красоту, дитя мое. Я знала, как использовать свою, и ты видишь, что со мной стало.

— Но вы так умны. А я, боюсь, довольно глупа.

— Мужчины часто предпочитают глупость уму, особенно если они сами довольно глупы. Думаю, если бы ты позволила собой руководить…

— Руководить, баронесса?

Даже то, как она часто повторяла сказанное, имело своё очарование. Это делало её ещё более покорной или более глупой. Клара была довольна ею.

— Ты мне нравишься. Я всегда помогу тебе, если ты обратишься ко мне. Эрменгарда, обещай мне, что всегда будешь приходить ко мне, чтобы рассказать о своих бедах… и успехах. Я смотрю на тебя как на свое дитя.

— Как вы добры ко мне, баронесса, а я думала…

— Что я не добра. Это мои враги так говорят, и признаю, к ним