Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

что хоть городским воздухом подышали. Море увидели. А здесь все как было. Вонь да липкий мазут. Одному аллаху известно, чем все кончится. Я все думаю, верно ли мы сделали, приняв новое благодеяние командира? Дом чужой, вдруг вернутся хозяева. Да и Хумар стала какая-то… Ума не приложу, что с ней. Много слишком понимает. Не зря говорят — кто много понимает, одиноким век доживает.

— Не беспокойся, наша дочка умная и красотой не обижена. Только бы аллах послал ей счастья.

— Счастье… Где ты видела, чтобы аллах бедных одаривал счастьем?

— Не греши, Алескер. На все воля божья. А почему Хумар уехала, ты бы и сам догадаться мог. Девичья душа нежная.

— Полно молоть чепуху, жена. Мозги куриные, язык без костей. Хумар растет не как все, не спорю. Только нарушать адат ни к чему. Дед в прошлый раз мне жаловался. Что люди скажут?

— Люди, люди! Когда проклятый Шабан Али поджег твой дом и оставил нас без крова, люди закрыли ставни и молчали.

Мешади Алескер сердито прикрикнул на лошадь:

— Тпру! Стой, старая, приехали.

Едва повозка остановилась, как из распахнутой калитки выпорхнула Хумар, с радостным визгом бросилась на шею матери.

— Ана-джан! Ой, как хорошо, что вы приехали. А мы тут волновались. Ждали, ждали…

Мешади Алескер оторопело глядел на дочь. Под ситцевой кофточкой и длинной до пят юбкой угадывались округлившиеся бедра; темные пышные волосы подчеркивали белизну лба, щеки — будто гранатовым соком вымазаны.

— Ишь, бесстыдница, раскрылась. Без чадры бегаешь? Марш отсюда. Ворота помоги открыть.

— Сейчас, отец, сейчас.

Марьям-ханум мягко подтолкнула дочку. Хумар юркнула в калитку, заскрипели ворота. Мешади Алескер завел лошадь во двор, стал распрягать. Хумар потянула мать по узкому кирпичному настилу к крыльцу, где уже стояла бабушка. Счастливая улыбка разгладила морщины на старом лице.

— Где дети, Хумар?

— Не волнуйся, мама. В Сабунчах, у тети. Дед с утра поехал за ними. Скоро вернутся.

Марьям-ханум обняла старушку. Обе прослезились, попричитали. Хумар нетерпеливо топталась рядом.

— Все эти дни мы прятали детей у твоей сестры, Марьям. Слух прошел, что кочи режут детей. Особенно, если родители служат Советам.

Хумар не выдержала.

— Ана-джан, не слушайте бабушку. Ничего не понимает. И не хочет понимать. Читала я ей газеты, толковала, что армяне здесь ни при чем. Разве мало в Балаханах рабочих-армян? Работают рядом с мусульманами, дружат…

Бабушка легонько шлепнула внучку ниже спины.

— Помолчала бы, стрекоза. Умная стала. Зря вы с дедом стараетесь. Ты еще на четвереньках ползала, когда здесь убили двух моих братьев и убили тысячи невинных людей. Собственными глазами видела. А вы с дедом хотите мир разговорами переделать.

— Ах, бабушка, жаль, что не умеете читать.

— С меня хватит и того, что ты чадру сняла да целыми днями носишься с какими-то книжками. Добром не кончится, клянусь аллахом. Ступай, приготовь чаю!

Хумар поплелась на кухню, а Баджи-нене вместе с Марьям-ханум прошли в женскую половину.

— Боюсь, доченька, за внучку, — начала старуха, усаживаясь на паласе. — Ох, как боюсь. Все пытаюсь ее образумить, да ничего не выходит. Бегает в какой-то рабочий клуб. Там женщины без чадры собираются. Беков и почтенных людей ругают. Аксаккалы недовольны. Говорят, не женское дело на собрания ходить. Стоит ей за порог, у меня сердце замирает. Неспокойное время. Да и позор — девушка из хорошей семьи, а на людях лицо открывает.

Марьям-ханум вздрогнула и тихо сказала:

— Ничего, ана-джан, вот увезем ее в город, все наладится. Один добрый человек дал нам жилье. Устроимся всей семьей. Аллах видит, жизнь нынче не та. Люди по-новому хотят жить.

Мешади Алескер, поставив лошадь под навес, прошел в угол веранды, снял длинноносые калоши, плеснул в лицо горсть воды и, кряхтя, опустился на коврик. Хумар принесла чай, присела рядом. Она знала, что отец ее любит. Еще немножко поворчит и улыбнется. Но отец не улыбался. Заговорил серьезно, почти как с равной.

— Совсем большая стала. Прямо невеста. Ишь, косы отрастила. И в кого ты такая? Того и гляди, сваты скоро.

Хумар вспыхнула и отвернулась.

— Нет, отец, замуж я не пойду.

— Это почему же?

— Потому, что учиться хочу. Хочу быть грамотной, как русская жена командира.

Мешади Алескер грустно покачал головой.

— Эх, доченька, грамота беду накликает. Жена-то командира погибла.

— Как погибла?

Хумар отшатнулась, зажала ладонью рот.

— Погибла. Брат командира, Теймурбек, застрелил ее. Похоронили бедняжку. Горе у командира большое. Остались двое сирот, хоть и не родные ему, а не бросишь. Меня просил приютить ребят.

— Вай, аллах!

— И еще сказал командир, чтобы мы всей семьей переехали в дом комиссара Ширвани. Был я там. Добрый дом, шесть комнат, два этажа, двор. Рядом с Кемур-мейданом. Я согласился. Не знаю только как обернется…

— Я туда не поеду. Ни за что.

Мешади Алескер вскинул брови.

— Что за новости?

— Не могу, отец. И… все.

Хумар натянула на голову платок.

С той ночи, когда Исламбек спас ее от развратника, она решила, что он единственный человек, которому будет отдано ее сердце. В знак благодарности, убеждала себя Хумар, — так было спокойнее. А потом узнала, что Исламбек женат. И поняла, что любит командира, любит. Не потому, что он ее спас. Просто любит звук его шагов, сильные руки, редкую улыбку. Эту русскую жену она ненавидела. Пока не услышала однажды, как он говорит с ней по телефону…

Утром она уехала. Но и здесь, в доме деда продолжает ныть и рваться в город сердце Хумар.

Хумар взглянула на отца, задумчиво потягивающего горячий чай. Густые морщины, казалось, еще глубже врезались в обожженное солнцем лицо. Ему всего пятьдесят, но выглядит он много старше. Она хотела бы рассказать ему все. Но нет, отец не поймет. Он и мать увидели друг друга только после свадьбы.

— Не могу я, отец, туда переехать.

— Зря, дочка. Исламбек человек хороший, чистый человек. Аллах видит, мы не виноваты в его горе. А переезд в город — его приказ. Мы же служим у него.

— Приказ? Он приказал, чтобы я приехала? Я тоже?

— Да. Так он приказал.

— Не верю, отец. Не верю. Он не должен так говорить, у него погибла жена.

Мешади Алескер отодвинул недопитый стакан.

— Откуда ты таких слов набралась? «Не могу», «не хочу».

— Не знаю, отец. Так велит совесть.

— Совесть? Ты же рвалась к командиру, а теперь что?

— Не сердись, отец. Глупая была.

— Глупая? Теперь что, поумнела?

— Не знаю, не могу объяснить. Наверно, я не должна жить в доме человека, когда у него такое горе.

Мешади Алескер крикнул жене:

— Марьям, куда ты пропала? Послушай, что